Просыпаясь в чёрно-белом

— Значит, когда родственная душа умирает, то цвет твоего мира тускнеет? — Суйка удивлённо глазеет на эту непонятную концепцию. — Это очень странный феномен, который начал происходить примерно за сто лет до окаменения, немногие люди знают, почему он начался, — объясняет Сэнку девочке, поднося руки к огню. Огонь в костре тёплый и согревая их этим зимним вечером. Сэнку сказал, что они уже закончили на сегодня работу и им нужно поесть. Это было хорошей идеей. И дало им всем немного времени, чтобы провести его вместе. — По-моему, это происходит и по сей день, — вмешивается в разговор Рури, — но я думаю, что теперь, когда происходит всё это, правила игры сильно изменились: человек прошлого, вероятно, теперь может быть одним из наших соулмейтов. Хром ахает на её слова, настолько сбитый с толку этой мысли, что может задохнуться. — Родственные души не будут ничего значить, если вы никогда не встретитесь, потому это в основном рабочая теория, верно, Сэнку? — вставляет своё слово Ген. Он не слишком высокого мнения о родственных душах, учитывая, что не видел цвета ни одного дня в своей жизни. Сэнку смотрит вниз, на суп в своей миске; тот должен быть странного рыжевато-коричневого цвета с добавлением тёмно-красных специй и зелёной лапши. Однако в тарелке были лишь чёрный и белый. Сэнку никогда раньше не задумывался над этим феноменом. В конце концов, невероятно трудно изучать то, чего ты не знаешь, пока это не произойдёт. — Сэнку? — Суйка наклоняет к нему голову. — Я не знаю этого и считаю, что, возможно, это правдиво в некоторых отдельно взятых случаях. Ведь ты никогда не знаешь наверняка. Он никогда не ожидал, что однажды откроет глаза после окаменения и ужаснётся, увидев огромное серое небо, сияющее вниз на пустоту леса. А потом он узнал, что Бьякуя давно умер и исчез. А потом всё встало на свои места. А потом случился этот разговор. — Подожди, не говори мне… ты не видишь цвета? — Кохаку наклоняется к нему. Молчание переносится и на остальных. Сэнку никогда не говорит о себе. Никто не знал, может ли он видеть цвет или нет. — Ни разу, — он отхлебнул немного супа, сказав это, чтобы скрыть предательскую печаль и излишнюю твёрдость в своём голосе. — Никогда не мог, так же как и ты, менталист, — он не хочет вдаваться в правду. Да и откуда ему знать точности? Его родственная душа — это его отец… как грубо, судьба. Но грудь сжимает каждая мысль, когда он вспоминает об этом. — Но с правильными материалами… может быть, через несколько лет я смогу создать нам потрясающие очки для дальтоников. Они благоговеют перед этим. И обсуждение сдвигается с темы. И яма в его животе, та, что рылась в холодной земле, ломая слабые ногти, оставляет ещё одну непролитую слезу, зовя отца.