Нечто большее

"...есть вещи… которые невозможно добыть даже магией. И есть дары, которые нельзя принимать, если ты не в состоянии ответить… чем-то, столь же ценным. В противном случае такой дар протечет сквозь пальцы, растает, словно осколок льда, зажатый в кулаке." Анджей Сапковский, Меч предназначения

Он жалеет о своих словах тем же вечером. По закону подлости, Лютик, до того встречавшийся ему в самых глухих уголках континента, почти два месяца вообще никак себя не проявляет. Сначала Геральта просто бесит, что ему никак не выпадает шанс извиниться. Он терпеть не может быть должным. И терпеть не может ощущение вины, без того достаточно тех, перед кем он виноват. Вина перед Лютиком зудит мелкой колючей занозой. Не смертельно, но и забыть о себе не дает. Потом Геральт начинает сомневаться, жив ли Лютик вообще. О нем никто не слышит и не говорит. Может он и не выбрался тогда из гор? Он же мог не выбраться? Влипнуть в неприятности, наткнуться на монстра? Это неприятные мысли. Заноза ноет и ноет. **** Лютик встречается ему на задворках мира, в маленькой деревушке из пяти домов, с единственным зачуханным кабаком. Кабак тот существует только благодаря тому, что деревушке повезло очутиться на перекрестке двух важных дорог, и, каждый путник, едущий из Тимерии в Оксенфурт и обратно, остановится тут на ночлег. Геральт даже не думает искать здесь работу, просто спешивается и направляется в кабак. Входит и видит Лютика. Лютика, сидящего за дощатым серым столом, из необтесанного дерева, лютня лежит рядом. Задумчивого, в новом зеленом камзоле с иголочки, идеально вылизанного, чистого Лютика. Вполне живого и с виду целого. Заноза мгновенно рассасывается, и Геральт просто рад его видеть. Рад видеть живым и довольно цветущим. Поборов минутные колебания, Геральт проходит к его столу, садится напротив. Молчит, не зная, с чего начинать. Не рассказывать же про занозу и смутное чувство вины. — Глядите-ка, — Лютик заговаривает первым, — это же сам Белый волк, прославленный Геральт из Ривии. Неужто примчался сюда с извинениями? Теперь ты за мной следишь? — Так ты все-таки за мной следил? — спрашивает Геральт. — Я такого не говорил, — тут же парирует Лютик. Несмотря на кажущуюся обычность, Лютик выглядит… иначе… по-другому. Он не такой веселый, не такой беспечный, он… немного печален. Растерян. Он словно боится Геральта, хотя раньше никогда не боялся. — Так что? Я дождусь твоих извинений? Ты сейчас готовишь речь в своей голове? — во-всяком случае, говорит он, как и раньше: быстро, не следя за словами. Нагло. — Я скучал, — Геральт решает быть честным. — Ого! Вот это да! — Лютик оглядывает кабак, восхищенно поднимает руки, коротко аплодирует, — это… буду считать это извинениями. Это и то, что ты оплатишь мое пиво. Геральт кивает ему, параллельно внимательно разглядывая. Вся эта его радость… абсолютно искусственная. Лютик словно только и ждет удобного момента, чтобы улизнуть отсюда и сбежать подальше. Лютик… будто бы повзрослел за те пару месяцев, что они не виделись, повзрослел больше, чем за те годы, что они были знакомы. Но вот Геральту приносят пиво, они начинают говорить, и все становится как в старые времена. Лютик болтает о каких-то девах, что красотой могут затмить луну, пиво приятно горчит, еда, на удивление вкусная. На улице стрекочут цикады, ночь обещает тепло и покой. — Здесь можно снять комнату? — спрашивает Геральт, когда вечереет настолько, что и сам Лютик потихоньку начинает пропускать все более длинные и длинные паузы, а рассказ о короле-рогоносце становится бессвязным и путаным. — Увы, — Лютик мгновенно скидывает дрему и хорошее настроение заодно, услышав его слова, снова смотрит ехидно и холодно, — последнее помещение, пригодное для сна, давно занято. — Тобой, надо полагать? — А ты проницателен, Ведьмак. — Оплачу половину, если пустишь. — Оплатишь полностью, и я все еще жду извинений. — Оплачу полностью. Были уже извинения. — Ладно, хорошо. Как скажешь. Но он не улыбается. Будто само существование Геральта здесь — портит ему настроение. — Не боишься, что буду приставать? Или… не умолкну всю ночь? — Лютик выразительно поднимает брови. — Говорю же: соскучился. — Ого, а разлука отлично на тебя повлияла. Но он все равно не выглядит довольным. **** В крошечной комнатушке обнаруживаются тюфяки с сеном, да символические одеяла. Ничего, приходилось ночевать и в худших местах. Для ведьмаков это прямо-таки сказочные условия. Лютик вдруг застывает посреди комнаты, оборачивается, смотрит в лицо. — Зачем ты здесь, Геральт? — спрашивает. Геральт пожимает плечами. Словно бы решившись на что-то, Лютик подходит очень близко, смотрит прямо в глаза. И целует, легко, ласково, теплыми сухими губами. Лютик пахнет вербеной и свежескошенным сеном, он высокий, чуть ниже Геральта, но выше всех женщин, с которыми Геральт был близок. Его поцелуй пьянит, и, неожиданно, Геральт понимает всех тех, кого Лютик целовал до него. Геральт сам не замечает, как начинает целовать его в ответ, властно, жестко. У него уже давно не было женщины, а Лютика никогда не волновали такие мелочи, как раса, возраст и пол своих избранников. Геральт думает, что одна ночь с ним явно не испортит их отношения, благо, испортить сильнее их не представляется возможным. Геральт углубляет поцелуй, обнимает непривычно твердое тело, не такое податливое и мягкое, как у женщин, примеряется к застежкам на одежде. — Нет! — Лютик отталкивает его неожиданно сильно. — Не смей меня трогать, ясно?! Геральт послушно опускает руки, удивленный больше, чем сам мог ожидать. — Я думал: ты этого хочешь, — поясняет он немного погодя, оглушенный повисшей тишиной, под непривычно злым взглядом Лютика. Лютик никогда раньше не смотрел на него так. Лютик ни на кого так не смотрел. — Не хочу, — отвечает Лютик с какими-то нотками истерики, — не с тобой, не сейчас, никогда, и, никогда с тобой! — И потому ты меня целовал, — добавляет Геральт, — что ж… логично. — Что б ты знал о моей логике! — снова взвинчивается Лютик. И резко замолкает. — Так расскажи мне, — говорит Геральт неожиданно мягко, — может, я бы хотел знать. Твою… логику. Причину твоих… поступков. Он понимает, что и правда хотел бы знать. Он знает Лютика довольно поверхностно. Того, прежнего, — поверхностно. Этого, нового, — не знает вовсе. Лютик будто успокаивается, отходит, садится на тюфяк. Смотрит в сторону. Свеча на столике чадит, оставляя на стене черную полосу. Невыносимо душно. — Хочешь причину, Ведьмак? — говорит Лютик задумчиво и глаза его выглядят странно больными. — А причина проста. Не хочу довольствоваться остатками. Лучше уж не пробовать вовсе, чем никогда не получить то, что хочешь. Мне всегда будет мало того, что ты можешь предложить. Мне нужно от тебя… нечто большее. То, что я хотел бы получить, оно… Я даже не уверен, что у тебя это было. А если и было, давно отдано… той… Той, о ком я говорить не стану. За окном яростно стрекочут цикады. Ночь, обещавшая Геральту тепло, внезапно делается ледяной и неуютной. — Не думаю, что я в принципе… — начинает Геральт. — О, прекрати! Не надо только вот этого: ведьмаки не имеют чувств, мы не люди, бла бла, нас такими создали. Тысячу раз уже слышал! — Но я действительно… — пытается Геральт. — Неужели? — Лютик снова смотрит прямо в глаза, и Геральт понимает: не поверит. Не поверит, потому что отлично его знает. Потому что и Геральт не совсем верит. Ведь что-то осталось. И что-то вгрызается в грудь голодным зверем, трогает сердце холодной лапой, стоит ему подумать о Той. О Той, о ком Лютик не хотел говорить. Но ведь сказал же, сказал. — Крайне несправедливо то, что меня ты знаешь дольше, — замечает Лютик проницательно, словно угадывая о ком Геральт сейчас думает. — Лютик… я не знаю, что сказать… — говорит Геральт честно. Он и правда не знает, никогда не думал о таком. Никогда даже не предполагал. Сдвигает свечу в сторону от стены, Лютик внимательно следит за каждым его движением. — Не говори, — просит Лютик, — лучше ничего не говорить. — Как давно? — все-таки говорит Геральт. — Дольше, чем ты думаешь. Геральт садится на соседний тюфяк, солома неприятно колет сквозь штаны. Вдобавок, от тюфяка воняет мокрой псиной. Идеальнее места для любовных признаний нельзя и придумать. — Та… Та, о ком мы говорить не станем, как-то сказала: есть дары, которые нельзя принимать, если не можешь ответить чем-то столь же ценным, — говорит Геральт хрипло. — Ого! Самая длинная фраза, которую я от тебя когда-либо слышал, — отвечает Лютик ехидно, но в голосе слышится горечь. — Да что там я, думаю в целом свете никто не слышал от тебя… — Прекрати, — просит Геральт устало. И Лютик послушно прекращает ерничать. Но не замолкает. — Не будет никаких даров, — говорит он уже серьезно, — в этом и есть весь смысл. Я ничего тебе не дам. И ничего не попрошу взамен. Мы просто… оставим это и пойдем дальше. Я только хотел попробовать, как это могло бы быть. Я… попробовал. Понял. На этом и остановимся. — Прости, — говорит Геральт искренне. — Тут не за что извиняться, — отвечает ему Лютик, — ты же не насильно меня приворожил. Или насильно? — Лютик ехидно щурит глаза, превращаясь в того, прежнего, циника и бабника. Того, по которому Геральт оказывается успел соскучиться. — Я… за сегодня, — говорит Геральт, — я хотел с тобой… — Использовать меня, как одну из твоих шлюшек? Насадить на свой ведьмачий меч? Откусить кусочек сладкого пирога, что повариха оставила остывать на подоконнике, но вороватый… — Лютик! — перебивает его Геральт, но дело сделано, и ему делается немного смешно, чего собственно Лютик и добивался. — Почему? — говорит он неожиданно для себя, проклятый бард, слишком сильно он с ним расслабляется, теряет бдительность, перестает следить за словами. Как и с Той. О ком они не будут говорить. — Помнишь зерриканок и Борха Три Галки? — спрашивает Лютик будто невпопад. — Помню, но причем… — Ты самый красивый, — говорит ему Лютик легко, словно такие признания обычное дело для него. И снова смотрит. Совершенно пьяными, влюбленными глазами. Смотрит, не скрываясь. — Ты спятил, — отвечает Геральт, — ты совершенно точно рехнулся. Лютик пожимает плечами и молчит. Снова оборачивается неуютным, колючим незнакомцем. Отводит глаза. — Слушай, — говорит Геральт немного погодя, нарушая неуютную тишину, — я сейчас отправляюсь на север и, если ты хочешь… — Нет, — говорит Лютик, не дослушав, — нет. Я поеду в Оксенфурт. — Если это потому…. — Нет, — перебивает Лютик, — не поэтому. Мне нужно в Оксенфурт. А ты должен ехать в Цинтру. — Я не вернусь в Цинтру! Никогда! Я… — Скоро война, — Лютик снова перебивает его, говорит непривычно серьезно, — слухи ходят… разные…. Нильфгаард близко. Поезди сам, послушай, посмотри. Они идут на Цинтру. — Цинтра выстоит, — говорит Геральт, но не ощущает уверенности. — Если нет, — отвечает Лютик серьезно, — если не выстоит… лучше бы тебе держатся поблизости. Он кладет руку на плечо Геральта, смотрит в глаза. — Спаси ребенка, — говорит он, — исполни свое предназначение. Геральт упрямо молчит. — Посмотрим, — наконец отвечает. Лютик улыбается ему, широко, искренне. Он знает, что это значит: да.