The Fish Bowl

      Шинвон помнит этот день до мельчайших деталей. Бесполезные подробности: бледно-лиловый цвет неба на рассвете, двенадцать градусов по Цельсию на оконном термометре, оставленную кем-то из ребят зелёную кружку с разводами от кофе на столе, время на экране смартфона с высветившимся баннером сообщения. Самый обыкновенный день: он сжевал пару остывших тостов, помыл посуду, поработал немного над картиной, поругался по телефону с заказчиком. Чуть не спалил чайник, потому что задумался чересчур глубоко и забыл, что оставил огонь на плите. Чёрная копоть прочно въелась по стенкам и отказывалась оттираться. На руке, которой он второпях схватился за ручку, остался ожог большим красным пятном.       «Надо что-то делать с этой тупой рассеянностью», – Шинвон яростно почёсывает кончик носа и вздыхает. Рисовать получается с трудом, бессмысленная мешанина цветов на холсте режет уставшие глаза. Очень хочется выпить, но он пообещал себе сохранять трезвость рассудка. Хотя бы по будням. Сидеть на крыше в лёгком клетчатом кардигане, мягко говоря, зябковато, но он упорно ловит оставшиеся часы светового дня, чтобы сэкономить на электричестве. У них и так совсем немного денег в запасе, а прибыльный проект, на который была вся надежда, норовит вот-вот сорваться. До чего же не вовремя. – Я вернулся, – Хонсок подкрадывается со спины и практически обеспечивает горе-художнику инфаркт, – сделай лицо попроще, Шинвон-а. – Не хочу, – Шинвон театрально держится за сердце, – и с чего бы мне? – совсем тихо себе под нос. – Извини, – Хонсок пропускает его волосы сквозь пальцы. Гладит по голове, будто маленького ребёнка, вот позор.       На его смуглом лице непривычно наблюдать тёмные круги с недосыпа. На самом деле, он сделал намного больше, чем Шинвон бы смог. А ведь не должен был. – Снова питаешься посредством фотосинтеза? – интересуется он, мельком заглянув в квартиру.       Шинвон бурчит что-то насчёт экономии и отсутствия аппетита, на что Хонсок обещает приготовить сейчас же «нормальную еду». Как только разберётся с одним делом. Он перестаёт прятать за спиной обувь, которую вытащил из рюкзака, и подходит к стоящему на журнальном в прошлой жизни столике аквариуму. Вода в нём слабо переливается на свету синеватыми оттенками. Хонсок аккуратно связывает шнурки голубых кроссовок, прежде чем опустить их внутрь. Водная гладь мутнеет, вздымается водоворотом, принимая новых обитателей. Один жёлтый и два голубых – отличное сочетание было бы, если бы кто-то действительно заботился об эстетике. – Вот и всё, – говорит Шинвон, ища глазами чужой взгляд, но тот устремлён вглубь стеклянной коробки.       Хонсок зависает, а его друг прячет лицо за горячей от ожога ладонью и глубоко втягивает сырой весенний воздух. Раз, два, три. Четыре. Всего лишь ещё один день, у Хонсока завтра день рождения, а он даже о подарке не успел позаботиться, ну и дурак. – Я точно побью Юто, если он не притащит свой зад домой до завтра, – Шинвон с ожесточённым рвением раскачивается на табурете у стола, вдыхая аромат готовящегося на плите супа. – С каких пор ты стал его мамашей? – Хонсок удивлённо таращит свои большие глазищи, застыв с поварёшкой в руках.       У Юто, наверняка, сейчас есть дела поважнее, но Шинвону банально грустно. Он залипает на широкой спине Хонсока в облегающей серой футболке – разглядывает выпуклые рельефы сильно накачанных мышц – и неловко смеётся про себя с мысли о том, что они реально чем-то похожи на парочку стереотипных родителей, а Юто – на их обожаемого сына. Только они – парочка одиноких долбоёбов, и детей Шинвон не намерен заводить никогда в жизни, в чём снова убедился. Он ведь одну смерть любимого хомячка безутешно оплакивал несколько месяцев, когда случайно раздавил несчастное животное во сне. Незначительная травма отпечаталась в подсознании столь глубоко, что подчинила себе даже образ мышления и принятие решений, которые основывались на страхе потери, по большей части.       Покупка камеры тоже была отчасти следствием страха. Он думал, что посредством фотографий сумеет присвоить себе каждый счастливый момент. Создать воспоминания, которые никто не сможет отобрать, что бы ни случилось. Радостные лица друзей смотрят на него с каждой стены крошечной квартирки, самая светлая улыбка среди них – та, что он больше никогда не поймает в объектив. Без шумной болтовни и смеха это место кажется таким пустынным. Заброшенным. Даже ворчливый Хонсок, вечно недовольный столпотворением и теснотой, чувствует неуютную пустоту. Никто не мешается, не лезет под руку, не делает больно ушам громкими криками, но повисшая в воздухе тишина звучит крайне гнетуще.       Замерзший Шинвон шмыгает носом. Он бы с удовольствием сорвал все эти снимки прочь – рука не поднимается. Солнце из-за жалюзи засвечивает радужку его глаз до янтарно-золотистого, отчего Хонсок пугается, когда поворачивает голову к столу. Столь угрюмого выражения лица у друга ему видеть не доводилось, а светящиеся глаза и вовсе наводят на мысли об одержимости. Кто-то определённо пересмотрел мистических триллеров.       Звонок телефона кажется им обоим запредельно громким. Шинвон крупно вздрагивает, выходя из оцепенения, Хонсок убавляет огонь на плите, прежде чем взять трубку. Обычно он не отвечает на звонки с незнакомых номеров, но в их ситуации лучше перестраховаться. Или нет – голос на том конце высокий и взволнованный, ни с кем не спутаешь. – Хён, я не знаю, что происходит, но, кажется, мне нужна твоя помощь.       Йенан говорит быстро, неразборчиво, в какой-то момент начинает всхлипывать, очень тихо, но Хонсок слышит и не может проигнорировать. У него сердце мягкое, как сладкая вата, да и нервы не железные, хотя он героически держится уже целые сутки. Да и всю ебаную жизнь держится. Потому что если не он, то больше некому.       Через час Йенан плачет уже у них дома, кутаясь в два слоя стёганого одеяла. Красный нос и распухшие веки, на удивление, не делают его менее ослепительно красивым. Он жалуется, что Чангу ведёт себя странно и молчит на все расспросы, Усок уже несколько дней не появляется на учёбе и в общежитии, его лучший друг тоже пропал, и непонятно, к кому ещё можно пойти и что делать. Хонсоку некомфортно от осознания собственной беспомощности, он обнимает этот большой трясущийся в рыданиях свёрток из одеял, волосы липнут к мокрым щекам. Шинвон понимает, что больше не выдержит, и оставляет их вдвоём, плотно прикрыв дверь. Он нихрена не тактичный, просто не готов объяснять или выслушивать. Снаружи вечер окрашивает город в необычный сине-фиолетовый, жаль, что камера осталась внутри. Остаётся смотреть и запоминать наизусть. Внизу за перилами можно различить маленькие точки – прохожих и чуть побольше – машины. Рабочий день подходит к концу, на улицах становится всё оживлённее, и эта чужая суета кажется Шинвону неуместной. – Прости меня? – Йенан перестаёт всхлипывать и вытаскивает руки из одеяла, чтобы обхватить крепкую шею Хонсока, – знаю, я не очень сообразителен и не могу понять, но прости, если из-за меня тебе было плохо, хён, – он сбивчиво подыскивает правильные слова и смотрит жалобно, полным благодарности взглядом. – Это... уже не важно, – Хонсок не знает, куда деться от этих глаз, от этой беспомощной нежности. Он готов простить что угодно, если Йенан пообещает больше не исчезать, не сбегать из его жизни без предупреждения.

***

      Этот день тянется будто бы целую вечность. Хветэк лежит головой у Юто на коленях и не осознаёт себя в рамках реальности ни на йоту. Какое сегодня число, время суток, год? Он выпил так много соджу, что должен не помнить даже себя, но если бы это так работало. На самом деле, он совсем не пьян. Телефон разрывается от звонков, мужчина прижимает ладони к ушам и просит Юто отключить звук, однако не желает разжимать пальцы, которыми вцепился в его черный бомбер. Младший безмолвно терпит капризные прихоти, лишённые всякого смысла. Звонок раздаётся снова, и почему-то нет сомнений, кто это может быть. Джинхо не сдаётся с тех пор, как Хветэк повесил трубку посреди разговора – если точнее, с размаху «уронил» видавший виды самсунг о бетон. Удивительному упорству и живучести смартфона можно только позавидовать. – Мне надо будет уйти, – Юто неловко признаваться, что он уже давно должен был вернуться домой. Хонсок наверняка беспокоится, да и метро скоро закроют. – Наверное, ты прав, – Хветэк всё же отцепляется и тянет губы в робкой улыбке, рассматривая свои маленькие ладони, – извини, что пришлось со мной возиться, я заплачу сверхурочно. – Не нужно, – ситуация становится ещё неудобнее, Юто стыдно, что он не может подобрать подходящие слова, может лишь чувствовать себя ужасно бесполезным. Как глупо. Что бы он не придумал, хёну едва ли это поможет.       На улице кромешная тьма, не считая пары пятен желтого света от нечастых в этой местности фонарей. Усок ждёт его в отдалении от ворот, взъерошенный и замёрзший. Выкидывает скуренный до фильтра окурок и прячет руки в карманах. Потерянно озирается по сторонам, не замечая Юто в тени здания. На несколько секунд его профиль подсвечивает экран телефона. Интересно, как долго он здесь стоит? – Усок-а, – Юто с радостным возгласом сгребает высоченного друга в охапку, – чего в мастерскую не зашел, не лето же! – А ты чего сообщения не читаешь? – Усок хмурится. – Хветэк-хён взял меня в заложники и отказывался отпускать даже в туалет, я не шучу, – в другой ситуации Юто посчитал бы обиду Усока напускной, но сейчас чувствует себя реально виноватым, что банально не мог ответить вовремя.       Вид у Усока крайне несчастный, в метро он держит друга за рукав бомбера и не планирует отпускать, когда они подходят к лестнице на крышу. Юто хочет сделать что-нибудь ужасно глупое, чтобы вернуть прежнего смешного, гиперактивного парнишку с менталочкой лет на тринадцать, не больше. И не делает. В заначке Шинвона находятся остатки бенгальских свечей, которые Усок планомерно поджигает, тянет в руках наверх и смотрит на исчезающие в звёздном небе искры без единой мысли в голове. – Ты видишь, красиво, правда? – шепчет своим низким, ломким голосом, обращаясь далеко не к Юто, тот как-то сразу понимает.       Он кладёт ладони на перила по бокам от Усока и устраивает подбородок у него на плече. Тоже следит за быстро угасающими огненными цветами. Усок чиркает спичкой – зажигалку он опять потерял – и достаёт последнюю свечу из коробки. От неё остаётся лёгкий серый дым, обгоревший чёрный остов отправляется к ещё десятку таких же под ногами. – Прости, что ушёл в прошлый раз, ничего толком не объяснив. Знаешь, я страшно запаниковал, когда Чангу-хён решил... поцеловать меня? – Усоку тяжело даётся формулировать то, что битый час вертится на языке, – я не был готов обсуждать эту тему, даже с самим собой, – он поворачивается лицом к Юто, смотрит прямо и одновременно сквозь него, – и теперь понимаю, наверное, нет ничего плохого в том, чтобы чувствовать то, что чувствуешь. – Вот как, – Юто заметно мрачнеет. Горло сдавливает, словно ему перекрыли кислород, – значит, Чангу... – Нет, – Усок тихо смеётся и выворачивается из чужих рук. Садится на корточки, чтобы собрать вдоль перил разбросанный им же мусор, и в какой-то момент смотрит снизу вверх, улыбаясь неловко и робко, – можно я сегодня посплю в твоей кровати?