Если ты вдруг полезешь в драку — я полезу туда с тобой

— И куда ты полез? Паша агрессивно хватает тонкое запястьице, заставляя Кондратия перестать зажимать разбитый нос. Идиот. Сидит, хлопает своими обиженными, тёмными, как вишня, глазищами, думает, что герой. Рыцарь без белого коня. — Рифмоплет-хуеплет, блять, — Пестель грубо вытирает кровь с чужого лица собственным замызганным носовым платком. Стерильных салфеток не завезли, уж извините, работаем в условиях полевой медицины. Только водки для обеззараживания не хватает. Внешнего, внутреннего — похуй. — Вот куда тебя понесло? Я понимаю, я бы с росгвардейцами пиздиться пошёл. Я и хожу. Но тебе-то чего надо? Читай свои стихи и сиди на жопе ровно, так нет же! Рылеев хмыкает и отворачивается. Паша его не понимает. И стихов дурацких тоже не понимает. Нет, красивые, конечно: протезы-антитезы, метафоры всякие, эпитеты, что там ещё у поэтов бывает. Но как Кондратий умудряется собственными строчками жить, мотивировать народ и самого себя на борьбу за справедливый мир, солнечный круг и небо вокруг — загадка. Паша загадок не любит. А вот любит ли Кондратия — вопрос. Сложный. Многолетний, с начала образования их "союза" с шампанским, блэкджеком и фокусами в воздухе висит. — Дай сюда платок, — ворчит Рылеев осипшим от долгого молчания (шок-контент, Рылеев умеет молчать, сбегайтесь, люди, снимайте, рисуйте, пишите об этом событии!) голосом. — Ты мне нос сейчас второй раз сломаешь. Или что там с ним сделали, я не вижу. — И не только нос, — Паша нехорошо усмехается, — я тебе любую конечность могу сломать. Вот здесь. Прямо вот у этого поребрика. Потому что мы договаривались, что во всей нашей компании в драку первым лезу я, а последним — ты. Ладно, после тебя ещё Миша идёт, но это только потому, что за него Муравьёв готов на смерть переть, вопя что-нибудь героическое. — Да Паш! — Кондратий возмущённо вздрагивает. Возмущение ему неожиданно идёт. Становится похож то ли на злобную чихуахуа, то ли на романтичного мальчика века эдак девятнадцатого. Грань тонка. — Я должен был в стороне стоять, когда они нас на санкционированном митинге разгоняли? Я должен был отойти, когда они Аню Бельскую в автозак завести пытались? Когда меня, наконец, хотели заставить прекратить стихи читать? На народ они только подействовали! Я даже восхищённые слова слышал! Отзвуки! Ну всё, началось. Пестель по собственному опыту знал, что Кондратия теперь не заткнёшь. Даже если снова по лицу вмазать. Наверное, это вызывает у Паши своеобразное уважение. Как и умение Рылеева курить дешёвые сиги (которые он стреляет у Пестеля же) с видом нефтяного магната, курящего гаванские сигары. Как и то, с каким блеском в глазах это вихрастое чудовище зачитывает стихи перед зрителями, и неважно, сколько там собралось народу: для одного так же старается, как старался бы для всей митинговой аудитории. А прочие положительные свойства Кондратия (ебанутое какое-то имя, кто так ребёнка в двадцать первом веке назвать может?): ключицы, просвечивающие сквозь белую футболку, едва заметная родинка на шее, морщинки у глаз, появляющиеся во время улыбки, манера произносить "Паша" не как обычные люди, а чуть растягивая первую "а", краснеющие во время убухивания щёки и тонкие пальцы, выпачканные в чернилах из протекающей шариковой ручки, уважения не вызвали. Вызывали желание засосать в первую очередь, трахнуть — во вторую, полюбить — в третью. — Завали, — Паша впихивает в руки упрямому поэту платок, доставая из кармана косухи сигареты и зажигалку из ближайшей "Пятёрочки", — если у тебя вдруг сотрясение мозга, много трындеть вредно. Курить — тоже, поэтому не предлагаю. — Почему ты вечно так себя ведёшь? Кондратий облизывает припухшие губы, обиженно косясь на Пашу и жадно — на сигарету. — Как? — Как мудак. Хотя бы сейчас можешь не притворяться. — Тебе совсем мозги выбили? Последние? — Ты меня едва ли не на плече из толпы побитого вытащил, Паш. Мудаки так не делают. Даже если этого побитого знают с начала времён, как ты меня. Так что заканчивай перформанс, я всё равно всё ви... Видит он. Ага, как же. Паша мстительно улыбается, когда в следующую секунду сминает чужие губы своими и слышит удивлённый сдавленный вопль. За такое не жаль и по ебалу получить. Но Пестель не получает. Пестель чувствует, что Кондратий к нему жмётся, обнимает за шею и жалобно поскуливает (потому что у него наверняка болят губы). Щенок. Но хороший щенок. Первоочередное дело выполнено. Ещё два осталось. — И что это было? — Рылеев отстраняется с таким видом, как будто его током шибануло, и сплёвывает кровь на асфальт. Не всё видит, что и требовалось доказать. — Не знаю, — пожимает плечами Пестель. И правда, не знает, зачем врать-то? — Неудивительно. Я от твоих умственных способностей другого и не ждал. — Завали, побитый. Рискуешь. Кондратий смеётся, сощурившись. Паша, не удержавшись, улыбается следом, наконец-то закуривая. Ведь не обязательно сразу разбираться, что это было? Сначала надо повторить. Закрепить результат.