Прощение

Под ногами — выбоины и выжженная трава, перед глазами — разруха, не к месту озаренная ярким солнцем. В воздухе летает пыль и терпкий запах полыни. Он в Шиганшине — пустой, униженной и навсегда побежденной, — на том самом деревянном ящике, на котором когда-то сидел Эрвин. Здесь они попрощались. С тех пор прошла целая вечность. Каждый день Леви оставляет в памяти, как на дереве, невидимые зарубки, чтобы не забывать. Забыть Эрвина было бы самым большим предательством. Леви щурится и оглядывается вокруг, пытаясь сообразить, что происходит. Впрочем, в голове пусто, приятно пусто, и он быстро сдается. Не все ли равно? Воспоминания, вернее, их обрывки — единственное, что связывает его с реальностью, — мрачные, червивые, оттененные каким-то большим несчастьем, о котором он не помнит. Или не хочет помнить. Неподалеку звучат шаги — кто-то неторопливо идет, подминая подошвами сухую траву. В следующую секунду из-за стены появляется силуэт. Однако, ослепленный солнцем, Леви не сразу узнает незнакомца. Размеренная, пружинистая походка, широкий размах плеч, одна рука… — Давно не виделись, — говорит Эрвин, когда подходит к Леви вплотную. Он выглядит помолодевшим и отдохнувшим — совсем как мальчишка. На нем нет униформы, только брюки и льняная рубашка. Один рукав безмятежно качается на ветру. Леви теряется, хочет встать с ящика, чтобы как положено поприветствовать своего погибшего боевого товарища, но… остается обескураженно сидеть, словно прирос к месту. Только поднимает голову и едва заметно улыбается уголками губ. — Да, давно, — кивает он и только сейчас замечает, что Эрвин держит что-то целой рукой. Свою вторую руку. Это выглядит невозможно абсурдно. — Ты в порядке? — как ни в чем не бывало интересуется Эрвин. — Да, — врет Леви. Нет, он не в порядке, конечно же, не в порядке, и Эрвин, несомненно, видит это. — Как-то глухо тут, — подмечает Эрвин, осматриваясь по сторонам. — Это точно. Уверен, в радиусе нескольких миль от нас нет ни одной живой души. — От тебя. — От меня, — усмехается Леви. А он-то уже понадеялся. Боже, это даже как-то глупо, наивно. — На самом деле у меня к тебе одна просьба, — говорит Эрвин. — С ней можешь помочь только ты. — Выкладывай. — Мне нужно, чтобы ты пришил мне мою руку. — Что? — Леви не понимает, что Эрвин имеет в виду. Впрочем, Леви вообще ничего не понимает. — Руку, — Эрвин демонстративно протягивает ему свою безжизненно болтающуюся конечность. — Мне это правда очень нужно. — Ты бредишь, Эрвин? — Нет, — он опускается перед Леви на одно колено и безжалостно смотрит в глаза. Кажется, самое время посмеяться над тем, что они поменялись местами. Столетия назад Леви так же сидел перед Эрвином, обещая сделать нечто невозможное. Пока невозможное. — Пришей мне руку, Леви. Пожалуйста, — мягко добавляет он. — Что это тебе даст? — Прощение, — шепчет Эрвин и тянется вместе с обрубком вперед, к нему. Они находятся предосудительно близко. Леви хочет отпрянуть, но почему-то не делает этого. — Прощение? За что? — За все. — Это так важно для тебя? — Не поверишь, насколько… — Ладно, что ж, — повержено вздыхает Леви. Эта идея кажется ему опасной, неправильной, но если Эрвин просит его об этом с таким выражением лица, то Леви заранее знает, что проиграет. Некоторые вещи остаются неизменными, и это даже как-то ободряет, придает мужества. — Вот, — Эрвин кладет свою руку ему на колени и достает из нагрудного кармана набор иголок для шитья. Затем извлекает нить. Ярко-красную нить. Леви ничего не спрашивает. Молча продевает нить в ушко и пытается сообразить, откуда ему лучше начать пришивать Эрвину руку. — Тебе будет больно? — Нисколько, — заверяет его Эрвин. — Тогда давай начнем, — он делает первый стежок и про себя изумляется тому, как легко иголка проходит сквозь кожу. Эрвин словно плюшевый. Леви шьет неторопливо и на совесть — негоже Эрвину потом ходить с плохо пришитой рукой, где это видано? Пока иголка беспрепятственно ныряет под кожу, Эрвин под его руками расслабляется и прикрывает глаза. На языке крутится какая-то сентиментальная чепуха: «Как ты там без нас?», «Без меня?», «Настали тяжелые времена», «Нам тебя не хватает», «Мне тебя не хватает»… В какой-то момент Леви думает о том, что неплохо было бы ему зашить себе рот. Все эти отчаянные признания ничего не значат, ведь Эрвин здесь, живой и невредимый, в льняной рубахе, загорелый и… как будто живой. Леви скорее откусит себе язык, чем потревожит его покой. Мысли плавают в жарком мареве, которое оцепляет их кольцом — солнце в зените, — на лбу выступает пот, глаза слезятся. Нечаянно он колется иголкой. Вздрагивает и смотрит на свой указательный палец — на нем аккуратным куполом выступает кровь. — Что такое? — Эрвин сбрасывает с себя оцепенение. Стоит ему увидеть кровь, как на его лице застывает ужас. — Всего лишь укололся, — отмахивается Леви и подносит палец ко рту, приникает к нему губами и слизывает языком кровь. — Леви… — Что? Сейчас продолжу, тут немного осталось. Черт, больно, — боль и вправду несоизмерима с уколом иголки, какая-то лютая и острая. Ломит все тело, в висках шумит, словно в голове начался прибой. — Нет, оставь, — Эрвин грустно улыбается и спешно встает на ноги. Он больше не выглядит напуганным. — Мне пора. — В смысле? Куда пора? — Не важно, — Эрвин поворачивается к нему спиной и уходит. Пришитая наполовину рука пугающе болтается из стороны в сторону. — Эй, — Леви неожиданно понимает, что действительно не может подняться с ящика. Он прикован к нему. — Мы ведь скоро увидимся? Эрвин оборачивается, некоторое время молчит, как будто обдумывает что-то, а затем тихо говорит: — Надеюсь, что нет. Больше Леви ничего не слышит — его засасывает в какую-то воронку из абсолютной тишины и темноты. Разрушенная Шиганшина и помолодевший Эрвин, который так и не получил свое долгожданное прощение, остаются где-то на задворках сознания. У них было слишком мало времени, что при жизни, что теперь. «Эй, Эрвин, если ты слышишь меня, то… я прощаю тебя!..» Он просыпается от крика, голос знакомый: «Пожалуйста, не ешьте меня пока! Как видите, при мне нет оружия! А? Кто там? Пожалуйста, успокойтесь! Тот, кто там, это совершенно безобидный человек, который не смог умереть».