Крохотная квартира, тишина, касания

      У Изуку не расчесанные волосы почти всегда. По утрам это вообще больше хаос напоминает дремучий лес какой-то. А еще он по дому ходит в трениках и от сонливости широко рот разевает, потягивается, хрустит пальцами своими травмированными, ожогами застарелыми покрытыми, тебя даже не стесняясь в подобные моменты. И любой другой мог бы найти это непривлекательным или некрасивым. Но ты неожиданно не находишь. Все это тебе даже нравится, потому что он живой и настоящий, а волосы его такие мягкие, пушистые, запутанные, пахнут приятно шампунем, смешивающимся с запахом тимьяна и каких-то других мягких, ненавязчивых трав, и ты в них, в кудри его зеленые, зарыться желаешь. А футболку его ты бы хотел смять в этот момент, обнимая его. На колени же его прилечь был бы не против после долгого рабочего дня.       Вот только ты каким-то медленным самому себе кажешься, потому спишь ты все еще на футоне рядом с его кроватью в его комнате, а когда вы на диване сидите или за столом — только едва дотронуться решаешься.       Но Изуку не кичится над твоей неловкостью, не заостряет внимание над неумелостью. Кажется, он и вовсе ничего подобного не замечает, просто кладет голову тебе на плечо, опирается на тебя рукою, когда носки натягивает или зубы чистит впопыхах, пинает тебя ногами под столом и волосы тебе взъерошивает свисающей рукой с кровати, когда ты наконец удобно уляжешься на полу. Тебе так хорошо рядом с ним.       И ты бы прокричал ему об этом, прокричал и то, что влюблен, что искренне счастлив и рад. Вот только в мыслях твоих образ несчастия заложен такой точный, такой абсолютно правильный, с детства привитый нездоровыми отношениями родителей.       Почему-то кажется, что ты жизнь должен прожить в перманентном разочаровании, ненависти и помешательстве. И нести и сеять твое существование это будет, всякого касаться, кто дорог тебе.       Только вот в Изуку ты разочаровываться не хочешь, ненавидеть его тоже, а изводить тем более. Потому мысль о том, что могли бы вы провести вместе вечность целую или даже еще больше, ты задвигаешь на задворки сознания и точно жалеть об этом начинаешь, как эти самые задворки будто бы приоткрывают действия. Действия, точно твои, такие же неумелые, поцелуи в лоб от Изуку: теплые, нежные любящие, и ты растаять готов, раствориться в любви его, поглощающей вас обоих, потому что здесь вы одни, наедине и никто не посмеет помешать вам двоим в этой крохотной квартирке.       Потому что эта самая квартира — будто бы мир для вас целый. И вам его вполне достаточно.       Но ты все еще сказать боишься, даже пробормотать ему в плечо, когда руки его обволакивают тебя, будто бы защищая от всех мыслей непрошенных, что любишь, что счастлив, что хочешь остаться здесь не только на ночь, но и на неделю, на месяц, на десятилетия целые. Он сам не говорит и не шепчет, просто выдыхает тебе в ухо жарко и шумно, и ты уже как будто бы всё заранее знаешь.       И повисают слова несказанные не неловкой тишиной или грузом тяжелым на плечах ваших, а легкой, едва заметной волною доверия накрывают вас обоих. И засыпаете вы, сведущие о друг друге не с помощью уст, а комфортной и приятной тишины, в которой касания — то, в чем нуждаетесь вы больше всего.