Поцелуй меня и высвободи

You can coax the cold right out of me Drape me in your warmth The rapture in the dark puts me at ease The blind eye of the storm Let's go for a walk down Easy Street Where you can be reborn And kiss me on the mouth and set me free[1] But please, don't bite – Bite, Troye Sivan

      Четыре раза у Каза возникало желание поцеловать Инеж, но только один раз он сделал это.       I       Когда это произошло в первый раз, он был потрясён. Это желание удивило его, ведь повода для него, казалось бы, не было. Это заставило его возвращаться к тому моменту, копаться в причинах, взвешивать варианты.       «Почему?» - думал он про себя. – «Почему я подумал об этом?»       Прошло девять месяцев с тех пор, как он принял сулийку, и три, как она впервые убила для Отбросов. В те три месяца она изменилась незначительно, но всё же изменилась, чего Каз не упустил.       Он начал замечать больше знаков, подтверждающих это. Он приметил, что она вставала раньше, чем прежде. Она была склонна витать в облаках и удивлялась, когда звучало её имя. Она всегда была беспокойной и никогда не доверяла тем, кто её окружает. Она почти ничего не ела. Она почти никогда ни с кем не говорила в присутствии Каза.       За эти наблюдения пришлось платить: он всегда изучал её. Так что он не был удивлён, поймав себя на том, что пялится на неё через всю комнату, туда, где она сидела скрестив ноги, рядом с его кроватью. Бумаги Отбросов аккуратно лежали вокруг неё, а она напряжённо и тяжело вглядывалась в заботы.       Что удивило его, когда она нашла не совсем понятный документ, рассеянно заправила прядь за ухо и прикусила нижнюю губу, так это то, что он подумал: «Я хочу поцеловать Инеж».       Осознание этого стало причиной, по которой он дёрнулся и уронил пузырёк чернил. Он слишком громко чертыхнулся и принялся двигать бумаги, чтобы не залить их.       – Каз?       Он поднял глаза, снова посмотрел на неё, поймал её настороженный взгляд, увидел нахмуренные брови, тёплые карие глаза, губы. Ох, Святые! Эти губы...       Каз неловко кашлянул, силясь сохранить спокойствие. Он выдерживал её пристальный взгляд ровно столько, сколько мог, а затем произнёс:       – Инеж, ты можешь дать мне полотенце?       – Почему ты пролил чернила?       – Я был невнимателен.       – Ты никогда не бываешь невнимательным.       – Это в последний раз, – пообещал он.       Это было не так.       II       Во второй раз это произошло во время миссии. Он был не Казом, он был Грязными Руками, и она была не Инеж, а Призраком.       А Джеспер был Джеспером больше, чем когда-либо: безумно смеялся, посылая выстрел за выстрелом в Чёрные Пики, несущиеся за ними и насмехающиеся над ними, даже когда преимущество было в пользу соперничающей банды.       Каз знал, что велика вероятность того, что они могут умереть. Он повернулся к Инеж; все трое укрылись за ящиком, защищаясь от наиболее опасных выстрелов.       – Инеж, – начал Каз, готовый приказать ей спасаться бегством, так как она была единственной, кто способен это сделать, но выражение лица Инеж заставило его остановиться.       В недрах её карих глаз тихо пылал пожар: море укрощённого гнева, самая что ни на есть смертоносная ярость. Её губы были слегка приоткрыты, и вся она сияла, она светилась без ничего, просто так, как богиня, возродившаяся в пламени.       Каз смотрел на неё и благоговел.       – Мы не умрем сегодня, Каз Бреккер, – пообещала она, и он поверил ей. – Я не дам тебе умереть. Не здесь, не в этот день и, конечно, не под пулями этих мерзавцев.       Затем она испарилась. Поверх ящиков, по пузырькам воздуха, – она знала, как мастерски смотаться. Каз до сих пор не мог свыкнуться с тем, как жутко смотреть на то, как она просто… исчезает. Будто её никогда не существовало.       Каз оттолкнул Джеспера со своего пути и выглянул, чтобы увидеть, как пострадала Инеж… но нет.       «Это не Инеж», – напомнил он себе. Это был Призрак. Его девочка-фантом вышла поиграть.       Все вокруг него, Джеспера и их спасительных ящиков – Чёрные Пики – падали один за другим от лезвий, которые ни один из них не мог видеть. Но Каз видел.       Она была просто мутным пятном, лишь вихрем чёрных волос и коричневой кожи, ветром, шепчущим молитвы в уши своих врагов, прежде чем её кинжалы проскальзывали под их ребра и навсегда останавливали сердца.       Каз видел, как она остановилась перед довольно юной снайпершей, видел её нахмуренные брови прежде, чем она снова исчезла, а молодая девушка умерла. В тот момент, когда её волосы кудрявились на висках, а губы быстро двигались в молитве к её Святым, он задался вопросом: «Как бы эти губы ощущались под моими собственными? Как они шептали бы мне, чтобы пробудить ото сна? Хочу, чтобы эти губы уверили меня, что я, как и её жертвы, достоин спасения».       Джеспер издал триумфальный клич, и Каз понял, что битва закончилась и его грозный Призрак победил. Она стояла в море убитых ею, грудь быстро вздымалась, костяшки её пальцев белели на рукоятках.       Когда она подняла глаза и встретилась с его взглядом с другой стороны запятнанного кровью поля битвы, её лицо было угрюмым, но она смотрела с признательностью.       «Слава Святым, ты жив», – казалось, говорили её глаза. – «Слава Святым, что Грязные Руки будет жить еще один день».       Он планировал купить ей ещё один кинжал.       III       В третий раз это случилось, когда она прикоснулась к нему.       Он видел один из своих худших кошмаров, в котором пробуждались трупы, было море крови и слез, но вместо раздутого тела Джорди под его руками была Инеж, и её глаза, как и глаза брата, были широко открыты.       Её синие губы двигались, она скандировала вместе с живыми мертвецами: «Ты сделал это! Это твоя вина! Твоя вина! Плати по счетам, Каз Бреккер! Плати своей жизнью!»       Он очнулся от звука её голоса, но уже настоящего. Она говорила ему:       – Каз? Каз. Просыпайся. У тебя был кошмар.       Он поднялся, задыхаясь, в груди было тяжело и больно. Он повернулся к Инеж, его глаза широко раскрылись, в них было удивление, когда его взгляд упал на её руку...       ...на его голой руке.       Он отдернул руку и отодвигался как можно дальше от неё, пока не столкнулся со стеной, всё время крича, как ребенок в истерике:       – Не трогай меня! Ты же знаешь, что лучше меня не трогать! Отойди от меня!       Инеж не дрогнула, но он увидел боль, быстро скрывшуюся за огнём в её глазах.       – Ты не мог проснуться, – прорычала она, сидя на корточках рядом с его койкой. – Извини, что пыталась спасти твою жизнь, ведь я могу слышать твой крик из своей комнаты.       Она хотела было уйти.       – Подожди, стой, – Каз отчаянно потёр лицо, разочарованный и расстроенный, злясь как на себя, так и на неё.       Инеж остановилась у окна и, прислонившись к подоконнику, обернулась к нему с одной приподнятой бровью и скрещенными руками. То была её я-слушаю-но-всё-ещё-сержусь-по-этому-поводу поза.       Это было то, что он любил в Инеж: её неколебимое уважение к себе. Она знала, когда попраны её права, и она так просто не отступала. Она совсем не такая, как большинство съёжившихся Отбросов, что нарисовываются обратно, как только Каз зыркнет на них.       – Инеж… – начал Каз.       «Извини» застряло в его горле, так что он закончил, просто уставившись на неё.       Она смотрела в ответ, ожидая.       Его окно было открыто настежь (должно быть, она вошла этим путём, учитывая, что он заблокировал дверь таким способом, разгадать ключ к которому доставало опыта только ему), лунный свет склонился над нею, создавая тени на её лице, делая её… потусторонней.       Однако Инеж всегда была потусторонней, сверхъестественной для Каза. Он никогда в действительности не верил, что кто-то вроде неё мог бы быть настоящим; она всегда выглядела как фантазия, мираж, данный Казу Святыми, чтобы позлить его.       «Эта девушка», – произносили они свой приговор. – «Чиста и хороша. В ней есть всё то, чего в тебе нет. Она здесь как твой единственный во всём мире настоящий союзник, но её сделали мы, так что ты её не трогай. Ты никогда не будешь до конца уверен в том, что она останется».       Каз закрыл глаза, чтобы отгородиться от неё, и проговорил сквозь стиснутые зубы:       – Я не давал тебе разрешения входить в мою комнату.       Он услышал её вздох, яростный и долгий. Было видно, что она ожидала от него большего. Она всегда пыталась сделать его лучше, чем он когда-либо был.       – Я не могла позволить тебе умереть, пока ты спишь, Каз, – сказала она после долгого молчания. – Откуда мне было знать, отчего ты кричишь?       – Я рад, что ты сделала это, Инеж. – Он открыл глаза, только чтобы увидеть её широко раскрытый рот, и тихо добавил: – Спасибо тебе.       Она смотрела на него какое-то время, широко открыв глаза и нахмурив брови, смущенная неожиданной благодарностью. Но потом она кивнула, довольная, и вышла через окно.       – Тогда спокойной ночи, – тихо произнесла она, забравшись на подоконник.       Один раз оглянулась на него, и луна вырвалась из облаков, чтобы осветить её серебристым светом – это была самая яркая вещь за всё существование Каза. Его сердце пропустило пару ударов – так он был изумлён.       «Что будет, если я поцелую её прямо сейчас?»       Она, безусловно, удивится. Будет ли она ненавидеть его? Он никогда… Он никогда никого не целовал прежде, никогда и не хотел после чувства к Саскии. Только он не знал, как она отреагирует, если он это сделает. Он хотел этого. Больше, чем чего-либо другого в мире, он хотел поцеловать прекрасную, удивительную девочку в его окне, которая забралась к нему, чтобы застать его в унизительном положении, которая потребовала и заслужила его уважение.       Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что она уже ушла, что окно захлопнулось за ней; ещё немного времени – чтобы осознать, что ему больше не ненавистны прикосновения, ведь это была Инеж. Ещё позже он заснул и намного, намного позже после этого, во сне с лунным светом и смехом, он признался, что он, Каз Бреккер, главный подонок Бочки, Демон из Отбросов, был влюблён.       IV       В четвёртый раз это произошло, когда он нашёл её. Она была освобождена от цепей и не нуждалась в помощи, но её нужно было отвезти в безопасное место.       Когда он увидел её бегущей по направлению к нему в платье, которое, когда он видел его в последний раз, было изношенным, теперь же было сплошными лохмотьями, увидел её окровавленное лицо и померкший взгляд, он поклялся, что никогда не позволит кому-либо тронуть её. Он испытывал на себе худший вид яростной дроби в ушах, зубах и сердце. Но он не мог избавиться от этого: точно не теперь, когда она перед ним, но без того взгляда, каким она всегда смотрела на него прежде, с полноценной верой в спасение его души. Ему нужно было поддерживать её веру хотя бы немного, до тех пор, как он выследит каждого, кто причастен к причинении ей боли.       – Инеж, – её имя оцарапало ему горло, а его трость упала на землю, брошенная и бесполезная. – Инеж!       – Каз, - ответила Инеж. Она была достаточно близко, чтобы к ней прикоснуться, но он был без перчаток и не был уверен… – Каз, о Святые, я не могу поверить, что ты здесь.       – Я не могу поверить, что ты здесь, – сказал Каз и послал всё к чёрту.       Он потянулся к ней. Проследовал обнажёнными костяшкам пальцев вдоль её подбородка, провёл нагим большим пальцем по тёмной коже чуть ниже глаз, взял её руку в свою и доверил ей свою душу, лишённую брони, прямо как она хотела.       – Я здесь, - заверил он, приблизив свой лоб к её, и закрыл глаза, чтобы отгородиться от всего мира, кроме Инеж и кожи под его обнажёнными руками. – Я всегда буду рядом.       Единственное, что оставалось сделать, так это преодолеть сантиметр и встретиться с её раскрытыми устами, вкусить солнечный свет и красоту её губ, почувствовать тепло и изящество каждого движения и сказать ей, что он будет делать это снова и снова, если она позволит ему, и что он здесь, он настоящий, и он больше не боится.       Но тут вдруг поодаль разорвалась бомба Джеспера – Инеж и Каз прыгнули в разные стороны. Они посмотрели друг на друга и затем кивнули.       – Это в последний раз, Призрак, – пообещал он. – Только один раз.       – Вперёд, Грязные Руки, - ответила она, улыбаясь, в её глазах было то же обещание.       В последний раз Призрак и Грязные Руки взяли своё оружие и бросились сражаться. В последний раз вместе.

***

      – Вот и настал этот день.       Инеж взглянула на парня, который присоединился к ней на причале. Каз Ритвельд был не таким, как Каз Бреккер, а совсем другим человеком.       После того, как он отомстил за брата и Инеж (отказавшись от её помощи, потому что Призрака больше не было, а дни, когда убивала Инеж, закончились и забылись), он наконец-то обнаружил, что Каз Ритвельд не умер вместе с Джорди, а до сих пор был вполне живым и Каз Бреккер нашёл силы высвободить его. Осознание этого привело ко многим вещам, великим вещам. К прощению, надежде. К миру.       Они привели к этому. К этому случаю.       Прошло пять месяцев после стычки с Ван Эком, четыре после того, как Каз Бреккер запланировал уничтожить убийцу его брата, два после того, как он покончил с этим делом, один после того, как она тоже покончила со своим. Купила корабль, наняла свой собственный экипаж.       Каз держал руки в карманах, но Инеж знала, что они были не в перчатках. Уже долгое время.       – Этот день настал, - подтвердила Инеж, кивнув.       Её корабль стоял перед ними, красивый и величественный, - всё так, как она себе и представляла. Экипаж был занят сборами, и всё в последний момент: с криками, которые почти заглушали её с Казом разговор, и хождением по головам.       Они молчали некоторое время, но потом Каз проговорил:       – Ты собираешься спасти множество жизней, Гафа.       – Это я и планирую, - кивнула Инеж.       – Кстати, я так и не смог поблагодарить тебя. – Он обернулся к ней, поля его шляпы были так низко опущены, что закрывали глаза.       – За что? – Сердце Инеж застряло в горле.       – За то, что спасла мою.       – Я не спасала твою жизнь, Каз. – Она тревожно сглотнула, но не отвела взгляд.       – Ты спасала, - настаивал голос парня, которого сначала она знала как Грязные Руки, затем как главного подонка Бочки, а потом он стал для неё просто Каз. Её напарник, её друг, её сокровище. – Ты сделала даже больше, чем ты думаешь. Ты не просто спасла мою жизнь, Инеж Гафа, ты спасла мою душу. Если ты смогла сделать это, ты можешь что угодно.       Инеж закрыла глаза от боли, грозящей сломить её.       – Слишком поздно уговаривать тебя пойти со мной? – спросила она надломившимся голосом.       – Мне нет места в твоей мечте, Инеж, - сказал он. – И у меня есть работа в Кеттердаме. Кто-то должен вытурить всех чёртовых крыс из этой адской дыры.       Она могла слышать ухмылку в его голосе, ту, что растянулась на его лице, и могла представить его глаза, готовые лопнуть от удовольствия, даже если учесть, что он никогда не улыбался.       – Тогда пообещай мне, что ты будешь думать обо мне, Ритвельд, - взмолилась она, всё ещё не открывая глаз.       Его голос был мягким и искренним, когда он сказал:       – Каждую минуту каждого дня, бодрствующий или спящий, в работе и в мирные моменты, я буду думать о тебе, и я буду помнить твой свет, и я буду помнить твоё милосердие. Знай это, Инеж Гафа, где бы ни застал тебя ветер, куда бы приливы ни принесли тебя, куда бы ни направила тебя душа, я буду думать о тебе, я никогда не забуду. Только так, я обещаю.       Когда Инеж снова открыла глаза, они были наполнены слезами, и она увидела, что его глаза – тоже. Каз Бреккер никогда не плакал, но это был Каз Ритвельд, душа, которую она спасла, и этого было достаточно.       – Спасибо, что не просишь меня остаться, - прошептала она.       Ветер шумел в её ушах, сердце билось нерегулярно, будто с заиканием.       – Спасибо, что настоящая, - ответил он и обнял, чтобы притянуть ближе, ещё ближе…       Их глаза снова закрылись, как только губы встретились. Всё остальное исчезло. Были только губы Каза и её собственные. Теплый и неопытный, но всё же самый лучший поцелуй, который у неё когда-либо был. Были только руки Каза – обнаженные, кожа к коже – держащие её лицо, как чашу, бесстрашные и решительные. Был только вкус морского бриза и солёных слёз. Был только шёлк его волос, в которые она погрузила свои руки, а затем раздался мягкий звук в глубине его горла, были радость и горе, которые разделяла Инеж. Были только они, сжимающие друг друга, требующие больше и больше, больше и больше, был только поцелуй, который мог длиться всю жизнь.       Она задыхалась, когда они отстранились друг от друга, но нуждалась в большем, чем получила, она хотела дать больше мальчику, который заслуживал большего.       – Спасибо, Инеж, - снова произнес Каз, пряча лицо на её плече. Она обняла его в последний раз. – Извращённый. Продажный. Лживый. И только ты изменила меня. Ты изменила меня. Ты изменила.       – Ты изменился сам, Каз Ритвельд, - сказала она. – Ты сам себя исправил.       –Так это прощание?       –Это прощание.

***

      В следующий раз Инеж увидела Каза Ритвельда два года спустя, и они оба достигли чего-то великого.       Когда их взгляды встретились на переполненном причале, – Инеж на борту корабля с почти в три раза увеличившимся экипажем, а Каз, улыбающийся ярче, чем когда-либо прежде, – они приветственно помахали друг другу руками.       «Я настоящий, - означал этот жест. – И я здесь».