Бессознательно и неизбежно

"Геральт переночевал у Лютика. Занятая бардом комнатка была уютной. В буквальном смысле - двоим здесь приходилось ютиться, а чтобы добраться до постели - прижиматься к стене. К счастью, на кровати помещались двое, спать на ней вполне удавалось, пусть она и отчаянно трещала, а матрас оказался истерт в труху заезжими купцами, известными любителями интенсивных внебрачных интриг". Анджей Сапковский "Сезон гроз"

"Что до красавчика Лютика, так того уже и раньше не раз принимали за эльфа или полуэльфа, особенно после того как он отпустил волосы до плеч и взял привычку изящно завивать их на железках". Анджей Сапковский "Крещение огнем"

Ведьмака разбудило яркое юное утреннее солнце, заливающее комнату каскадом лучей. Поморщившись, фыркнув, Геральт хотел уже перевернуться на живот, натянуть одеяло на голову и спать себе дальше, игнорируя золотой слепящий свет. Едва только он завозился в поисках края одеяла, едва собрался закрыть глаза - до чуткого слуха донесся прерывистый полустон-полувздох. Блять. Геральт спал вместе с Лютиком на широкой кровати в снятой комнате, и нет, он не стремился выяснять, отчего стонет поэт. Даже смотреть на спящего Лютика не хотел. Совершенно точно. Рядом снова завозились и вздохнули. Стоило бы повернуться к поэту спиной и, как и собирался, накрыться одеялом с головой, чтоб не мешало не только бесстыжее солнце, но и всякие посторонние звуки. Вместо этого Геральт тихо, осторожно, воровато приподнялся на локте и посмотрел на беспокойно спящего Лютика. И сразу понял две вещи: во-первых, Лютику снится что-то волнительное, а во-вторых, пребывающий в утренней полудреме Лютик неописуемо красив. У Геральта перехватило дыхание. Лютик лежал на животе с разметавшимися по подушке волосами, засунув ладонь под щеку. Он прерывисто поверхностно вздыхал, скулы его занялись румянцем, губы приоткрылись, брови надломились в мучительной складке. Лютик совершенно недвусмысленно потирался о кровать. Что там, нормальное дело - Геральт и сам, когда его настигал утренний стояк, иногда, не вполне проснувшись, подрачивал себе или вжимался в матрас, а в отрочестве и спустить во сне каждому случалось - словом, типичное явление, совершенно непроизвольное. Вот только наблюдать за таким - мягко говоря, неэтично. Геральт немедленно, сию секунду должен был прекратить пялиться. Однако он не мог оторвать взгляда. Лютик вынул руку из-под щеки, неосознанным жестом откинул с лица волосы и вцепился в подушку, застонав и сделав еще несколько поступательных движений. Рубаха сползла с его плеча, обнажая плавную линию шеи и напряженные лопатки. Геральт сглотнул. Легко было представить, что Лютик точно так же сжимал бы подушку и стонал в нее, если б Геральт, навалившись сверху, втрахивал его в кровать. Фантазии казались тем более дикими, что Лютик находился тут, на расстоянии в несколько сантиметров, спящий, расслабленный, возбужденный, и Геральту действительно ничего бы не стоило это сделать. Вернее, это стоило бы ему всего. Дружбы, доверия, самоуважения. Лютику отчего-то так шло - утопать в мягкой постели, в этой свободно сползающей с плеч льняной рубашке, от него веяло утренней негой и жаром, который он источал, находясь во власти сна. Тонкие пальцы поэта снова сжали подушку, лицо обрело волнующее выражение муки и страсти, веки затрепетали, он заерзал и принялся толкаться в кровать чаще. Бесшумно выдохнув, Геральт, не в силах себя сдержать, протянул руку, заправил за ухо Лютика локон, заслонявший лицо, и невесомо провел костяшками пальцев по скуле. Почему его именно так волновала красота Лютика? Геральт нормально, адекватно и ровно относился к мужской красоте, он был в состоянии отметить, если человек красив - на этом все; можно много что считать красивым - картину, закат, шум прибоя, платье на женщине, хищную грацию кошки - это всего лишь объективность или, наоборот, вкусовщина. Но не так, не... Геральт всегда ведь полагал, что так и воспринимает Лютика - нормально, объективно признает, что тот красив - утонченной, хрупкой красотой, которая невероятно идет его цветистым виршам и звукам музыки, его витиеватой приукрашенной экспрессивной речи, словом, его роду деятельности. Но почему именно красота Лютика пробуждает в нем физическое влечение? С каких пор, то есть... Возможно, даже, с пор давних, но Геральту же удавалось столько лет игнорировать этот факт. Уйти в глубокое отрицание. От скулы пальцы Геральта скользнули к губам... Лютик дернул головой, затрепетал ресницами и открыл глаза - взгляд у него был мутный со сна, непонимающий и расфокусированный. Едва ли Лютик Геральта вообще видел. Ведьмак тут же отдернул руку и замер, чувствуя себя пойманным с поличным. - Ах, - Лютик зевнул, отпустил подушку, потер глаза, еще больше растрепав снова заслонившие лицо волосы, поерзал, - видимо, осознавая свое состояние. Взгляд его внезапно обрел осмысленность, Лютик съехал по подушке, все еще лежа на животе, натянул на себя одной рукой одеяло и уставился на Геральта - чуть сконфуженно. - А, Геральт, это ты, - голос его звучал хрипло со сна, но Лютик явно силился придать тону непринужденность. - А мне снилась дриада. Прекрасная и зеленоволосая. Представь, каково было открыть глаза и увидеть вместо нее твою рожу, ха-ха. Я тебя разбудил? Геральт выдохнул через нос, сдерживая рвущееся наружу раздражение на беднягу Лютика, разочарованного Геральтовой рожей, которой никак не сравниться с лицом дриады. - Нет, Лютик, меня разбудило солнце, а потом, да, я услышал, как ты пускаешь слюни в подушку, - процедил Геральт, ведь Лютик не мог не заметить в момент пробуждения, что Геральт пристально на него пялится. - Ну, извини, сон и вправду был очаровательный, - в тон ему сварливо отозвался Лютик, явно со скрипом соображая, как выйти из положения. - Да, знаешь, могу даже утверждать, что ты трахал кровать. Дриада не показалась тебе несколько плосковатой? - Геральт все же выплеснул злость, надеясь задеть и смутить Лютика, хоть тот не был ни в чем виноват. Пусть не одному Геральту будет мучительно стыдно. Однако Лютик рассмеялся. Все еще хрипловато, но искренне. - Черт, Геральт, дружище, прости. Как ты вообще не помер со смеху? Я пойду тогда... Где у них тут на этом постоялом дворе сортир, вроде был на этаже. И Лютик, поняв, что его конфуз обличен, выпутался из одеяла, уже не стесняясь очевидного стояка. Оставшись в бриджах и рубахе, он сунул ноги в сапоги, прихватил со стула курточку, прикрылся ею спереди, подошел к двери, выглянул, убеждаясь в том, что в этот ранний час коридор пустует, и быстро выскользнул из комнаты. Геральт уткнулся лбом в подушки, разъяренно простонав сквозь зубы. Подушки все еще пахли Лютиком - чем-то свежим, смутно ассоциирующимся с ароматом горных цветов. Геральт сам толкнулся в кровать, хотя только что насмехался за это над другом. Он сгорал от стыда, вжимаясь лицом в подушку, которую только что поэт сминал пальцами, по которой рассыпались его волосы. Геральт подумал... между толчками... что ему тоже надо... встать и отойти в сортир... но совершенно позорно кончил через пару минут активного ерзания - быстро и неконтролируемо, как в юности. Какое-то время ничего не соображая, просто валяясь в развороченной кровати, Геральт наконец пришел в себя. Надо было поменять белье. И перестать идти на поводу у собственных слабостей. Вообще-то они притащились сюда, в постоялый двор по дороге из Новиграда, потому что Лютик был приглашен на выступление в поместье Вегельбудов, так что Геральту предстояло вынести еще один пир, наполненный унылыми сплетнями и изысканными манерами - даже неудивительно, что день начал складываться наперекосяк с утра. *** Нудно, затянуто, постыло, до зубовного скрежета раздражающе, бессмысленно, скучно и слишком вычурно. Именно так, всегда, и никак иначе, действовала на Геральта атмосфера светского праздника. Здесь нельзя было есть от души, в удовольствие, постоянно следя за тем, чтоб отправлять пищу в рот маленькими порциями, не изгваздав костюм, не оставив крошек на щетине. Хорошо еще, на сегодняшнем мероприятии сновали разносчики, и можно было брать еду в вазочках прямо с блюд. Когда же гостей сажали за стол, у Геральта вовсе пропадал аппетит от необходимости разбираться с замысловатыми столовыми приборами. Не то, чтобы он вилку в руках не держал - в Венгерберге у Йеннифер были вилки, но такая манера еды слишком... мешала насладиться процессом. Еще к Геральту не единожды подходили разодетые дамы и заводили разговор тоном "надо же, ведьмак, какая экзотика", на что хотелось ответить, что единственной экзотикой здесь было бы встретить красавицу, не являющуюся сукой, - Геральт, конечно, перегибал в своем сарказме, но виной тому было отвратное настроение. Ему не нравились музыка, свет канделябров, позолота колонн, натертый до блеска паркет, чопорные слуги, идиотские танцы, напоминающие прыжки цапель в болоте, визгливый голос герольда, лицемерные разговоры и неискренние улыбки. Ему не нравилось, что на подобных мероприятиях Лютик был, как рыба в воде, а он, Геральт, напротив - словно гусь среди лебедей. Не желая смотреть, как к менестрелю после выступления слетались стайками восторженные поклонницы со всех сторон зала, Геральт прихватил с подноса кубок с вином - любимое Лютиково фьорано, Геральт поморщился, не в состоянии отделаться от ассоциаций о друге, и отправился во двор. Там ведьмак, помедлив на крыльце и забрав с еще одного подноса у несколько опешившего лакея целую бутылку - эст-эст, не фьорано, - углубился в знаменитый лабиринт. Здесь можно было укрыться на скамейке под ветвями фигурно выстриженных кустов и тихонько напиваться в одиночестве - по крайней мере до момента, когда все гости высыпят во двор наблюдать фейерверк после заката. Пока Геральт искал свободную скамейку, до его чуткого слуха доносились страстные вздохи из различных закутков лабиринта, на что ведьмак только закатил глаза, приложившись к бутылке. Кажется, к выводу, что лабиринт - место уединенное, пришли все парочки на балу. Наконец, присев под вьющимися лозами - где ему никто не мешал, и куда лишь отдаленно долетал шум праздника - Геральт принялся потихоньку пить, созерцая закат на широком полотне неба и бледное мерцание первых звезд. Воздух приятно холодил лицо, а вино было хорошим и выполняло свою функцию - топило печали. Ополовинив бутылку, повеселевший Геральт решил, что влечение к Лютику как-нибудь стерпит и забудет, и горше беды переносить приходилось. Это просто момент жизни такой - странный, стыдный, но преодолимый. Зачем он позволил себя уговорить отправиться на бал? Даже весомой причины не было - Геральта не желали видеть сильные мира сего, чтоб втянуть в политические интриги или попросить разрешить мистические проблемы, тесно связанные с дворцовыми предательствами и кровосмешениями. Можно было остаться на постоялом дворе в пяти часах езды от поместья, привести в порядок оружие, потренироваться, побродить по местному рынку или книжку почитать. А Лютик бы без компании Геральта успешно съездил и спел местным дамам - не маленький. Просто Лютик канючил, чтоб Геральт его сопровождал, и что на празднике будет выпивка и веселье - да, пожалуй, Геральт любил подобные празднества в Туссенте, но там все были всегда слегка пьяны, куда более искренни, чужды дворянской чопорности Северных королевств. Давно стоило смириться: Геральт всю жизнь не переносил балы, и всю жизнь его на них таскали, так что он просто... тихо пил вино. Не хотелось участвовать в бессмысленных беседах, чтоб узнать, кто на ком женился, кто кого родил, кто кому с кем изменил, как хороши в этом году пляжи Понтара, и какая форма рукавчиков является последним писком моды. Геральт потерял счет времени. Сколько он так просидел? Час? Два? Бутылка опустела, в голове приятно вело, а шум толпы на улице усилился, из чего Геральт сделал вывод, что скоро в небо выстрелят фейерверки. Ему, в общем-то, и отсюда было прекрасно все видно, но все же, влекомый желанием сменить место, Геральт встал и пошел по тропинке, вдоль темной зеленой стены кустов, надеясь, что помнит, где выход из лабиринта. Он почти вышел, уже видел зеленую арку, а дальше - широкий подъезд к поместью. Только по обе стороны от выхода лабиринт образовывал две квадратные ниши, из которых потом разветвлялись несколько узких тропинок, Геральт прошел мимо, но в просвете ему привиделся лиловый дублет Лютика с серебряными вшивками... Геральт резко затормозил и сделал шаг назад, потому что ему показалось... Обернувшись, вернувшись, Геральт заглянул через проем кустов на квадратную поляну-нишу. Он одновременно подумал, и что сошел с ума, потому что не может же одно и то же повторяться раз за разом, и что сейчас же должен кого-то убить, и что что-то в представшей сцене в корне не так: У дальней зеленой стены полянки спиной к Геральту стоял Лютик - несомненно, Лютик, в своем лиловом дублете, лиловом же берете с пером и вьющимися по спине волосами, и Лютика целовал какой-то мужик, крепко держа за плечи, судорожно сжимая пальцы на тех самых модных-в-этом-сезоне-дурацких-рукавах-пуфах. Отметая возможность у себя галлюцинаций - весьма вероятную возможность, учитывая его абсолютную в последнее время помешанность на Лютике, - Геральт пересек поляну так быстро, что даже не успел этого осознать, оказываясь рядом, легко отдергивая Лютика от мужчины и замахиваясь, чтоб разбить незнакомцу лицо - сильно, в кровь, обязательно со сломанным носом. Геральт двигался действительно быстро, однако каким-то образом Лютик умудрился извернуться и повиснуть на предплечье его руки, занесенной для удара. - Геральт, нет-нет-нет, не надо, все нормально, в смысле, все совершенно ненормально, но не смей никого убивать, я был не против, в смысле, то есть, тут никто не заслужил, чтоб его били, - зачастил Лютик тонким, испуганным голосом и, выпалив свою фразу, уставился на Геральта в полнейшем ужасе, сам не веря, что это произнес. Геральт, в свою очередь, смотрел на друга как на помешанного. Затем перевел взгляд на субъекта, которому только что хотел разбить лицо. Тот был красив, холен, даже обладал приятным благородством черт - словом, не выглядел гнусным мерзавцем, каким был убитый Геральтом граф. Сейчас мужчина непонимающе хмурился, сведя четко очерченные брови над точеным носом - и нос ему все-таки хотелось разбить, просто чтоб подпортить породистое лицо. Вельможа открыл было рот - с чего неизбежно должен был начаться конфликт, поскольку Геральт впал в ступор, а мужчина чувствовал себя оскорбленным, но Лютик вцепился в Геральта и быстро поволок его прочь, к крыльцу, под всполохи разорвавшего небеса фейерверка, оставив ошарашенного красавца-дворянина без объяснений и возможности затеять драку. - Лютик, какого? Что? - смог выдавить из себя Геральт, когда они уже почти пересекли двор. - Слушай, давай уедем, я потом тебе все объясню, или я уеду, если ты не хочешь меня видеть, то есть я наоборот не могу ничего объяснить... - лепетал Лютик, и по его голосу Геральт мог заключить, что друг пребывал в абсолютной панике. - Что это, блять, должно значить - ты не можешь объяснить?! - змеей зашипел Геральт, чем, кажется, испугал Лютика еще больше. - Слушай, давай уедем, у тебя правда лицо, как будто ты готов убивать, надеюсь, не меня, - Лютик поволок Геральта к конюшням, совершенно игнорируя разгар праздника и ночь на дворе. По дороге он сцапал бутылку вина с подноса, а очередной лакей уставился на них красноречивым взглядом, означающим "совсем господа манерам не научены, здесь выпивку разливают в бокалы". Геральту было похуй, кто там как на них смотрит, он позволял себя тащить, пребывая одновременно в полнейшей растерянности и закипая ядовитой яростью. Какого черта? Что это было должно значить? Почему Лютик позволил этому случиться? У него так выражаются... последствия душевной травмы, после того, как над ним попытался надругаться граф? Как это... Как бывает, когда некоторые девушки, пережившие насилие, ищут оправдание своему обидчику или привязываются к нему? Геральту срочно необходимо было убедиться, что с Лютиком все в порядке. Хотя: какое уж тут в порядке? Они оседлали коней, и уехали, в ночь, Лютик только и сказал камердинеру, чтоб плату за выступление отправили в банк Вивальди, поскольку он срочно отбывает по личным причинам. Это было глупо, опрометчиво и необдуманно - куда Лютика черти несли? Но Геральт опасался с ним спорить, не понимая, что происходит, а еще впервые в жизни чувствуя, что Лютик его, Геральта, испугался. Геральт дал ему час в пути, чтобы прийти в себя. Ночь была темной и прохладной - Геральт надеялся, что свежий ветер дороги хорошенько прочистит поэту мозги. Когда он решил, что скакать в тишине поспешной рысью, будто за ними кто гонится, уже просто глупо, и разве что свидетельствует о Лютиковой истерике, Геральт нагнал друга, попытался перехватить коня за повод. - Лютик, остановимся. Что за блажь скакать всю ночь, так мы вернемся на постоялый двор только к рассвету. Давай, разведем костер, согреемся, поговорим. Что тебя так переполошило? Я не стал бы никого убивать на балу, ты, никак, совсем сдурел? Лютик испуганно моргал в ночной тишине, и конь, словно чувствуя его настроение, тревожно гарцевал на месте. - Насколько сильно ты злишься? - пробормотал Лютик, отводя взгляд. - Я не злюсь, - соврал Геральт. - Я просто тебя не понимаю. Слезай, найдем поляну для костра. *** Они нашли место под раскидистым дубом, на границе леса и шелестящих рожью полей, на достаточном отдалении от тракта. У дуба лежало массивное ошкуренное бревно - наверное, тут случалось засесть с обедом крестьянам во время жатвы. Геральт разводил костер, Лютик сидел на бревне, апатично прихлебывая вино из бутылки, непривычно молчаливый. Даже лютню он оставил притороченной к седлу, смешно повесив на гриф свой пижонский берет. Убедившись, что костер жарко горит, пожирая сухие поленья, Геральт присел рядом с поэтом, отбирая у него бутылку, тоже делая глоток. Нужно было затеять разговор - при том, что Лютик в кои-то веки разговаривать не желал, а Геральту следовало максимально деликатно подбирать слова, чтоб не спугнуть и не обидеть, а он все еще полыхал от ярости: что Лютик творит вообще? - Ладно, Лютик, дьявольщина, что это было? - не придумав, как аккуратно подойти к теме, брякнул Геральт. Лютик втянул голову в плечи и отнял у него бутылку обратно. Снова сделал серию частых глотков - он явно напивался, чтоб побороть страх. - Я понимаю, насколько это отвратительно выглядит, - пробормотал Лютик, ставя бутылку под ноги, утирая губы тыльной стороной ладони и продолжая отворачиваться. - Мне очень жаль, что ты увидел, я даже не могу ничего толком объяснить, почему я это сделал, - Лютик запинался и краснел, растеряв все свое красноречие. - Мне просто, я после всей этой ситуации задумался... В смысле, я был так возмущен, а потом подумал - что они ко мне, действительно, так часто лезут, и что в этом есть? И когда сегодня очередной мужик стал мне намекать, вполне вежливо, и тонко, и не оскорбительно, и я, ну... Просто позволил увести себя и поцеловать. Это... Я даже ничего не понял, и ничего не почувствовал. Это было просто любопытство, потому что мне всегда все любопытно, вроде как, захотелось попробовать, может я зря так бешусь, может в этом действительно что-то есть. Короче, этот человек ничего не сделал, чтоб ты бил ему морду. Что, теперь, набьешь морду мне? Не захочешь больше видеть? - Лютик смотрел по-прежнему испуганно, и покраснел, и смешался, чертов балбес - а про свои кувыркания с девицами мог часами говорить, без запинки и тени неловкости. Ладно, может, Геральт и вправду выглядел пугающим - потому что был просто в бешенстве. То есть Лютик, во-первых, решил, что Геральт его запрезирает, или захочет ударить, после стольких лет дружбы, жизни бок о бок, совместно пережитых бед, из-за того всего лишь, что Лютик поцеловался с мужиком по собственной воле? И, во-вторых, да, Геральту было необходимо, не Лютика ударить, конечно, а, допустим, стесать кулаки о вот это бревно - Лютику, значит, попробовать захотелось?! Почему с каким-то непонятным хреном с горы, почему не с Геральтом, у которого мозги закипали от вожделения к нему? Лицом не вышел? Родословной? Изысканностью манер? Не умеет отличить покрой модной нынче тряпки? Над костром повисла тяжелая напряженная тишина, потому что Геральт смотрел на Лютика, силясь справиться со своей злостью, а Лютик с каждой секундой выглядел все более удрученным - он ведь спросил Геральта, не желает ли тот набить ему морду, а Геральт молчал, и молчал, и молчал. Потом Геральт взял бутылку, и так же, как Лютик до этого, сделал серию протяжных глотков, а Лютик пожал плечами насмешливо, чуть расслабляясь, мол: "что уж, я понимаю, тут на трезвую голову не осмыслить". Геральт отставил бутылку куда-то к краю бревна, порывисто, неуловимо взгляду благодаря своим ведьмачьим рефлексам наклонился к Лютику, обхватил его лицо ладонями и поцеловал кусачим алчущим поцелуем. Вначале это было как избавление, как будто он наконец осмелился взять то, что должно принадлежать ему, а потом случилось, чего Геральт больше всего боялся: Лютик не ответил, вцепился в его запястья, отпрянул, попытался оторвать ладони Геральта от своего лица и уставился потрясенным, мятущимся взглядом - теперь он выглядел по-настоящему пребывающим в ужасе. - Геральт, какого черта?! - голос Лютика взвился почти истерично, он задыхался и пялился на Геральта, как на опасного психа. - Ну ты же сам хотел попробовать! - зло выплюнул другу в лицо Геральт, мечтая провалиться сквозь землю в преисподнюю и сгореть там, чтоб ничего, ни-че-го больше не чувствовать, как и положено ведьмакам. - Если это шутка или попытка подколоть, то это, ведьмак, самая идиотская твоя шутка в жизни, - у Лютика побелели ладони от натуги, поскольку он все еще пытался удержать Геральта за руки на расстоянии от себя. И губы у него дрожали, и лицо красными пятнами шло - он выглядел как готовая вот-вот разрыдаться девчонка. - Это не шутка, - мертво и безнадежно сказал Геральт, в общем-то, совершенно не желая доводить Лютика до слез. Тот пережил недавно попытку насилия, запутался в себе, а теперь еще, да: подвергся домогательствам от лучшего друга, которому всецело доверял. Более отвратительно Геральт поступить бы не мог, даже если б постарался. Поддался сиюминутному порыву. Злому, обиженному, ревнивому: "Ну ты же сам хотел попробовать!" - Геральт, я соврал, - из покрасневшего Лютик побледнел резко, и цеплялся теперь за руки Геральта не в попытке остановить, а как-то умоляюще. - Все это. Не совсем так было. Я думал, после того, что случилось: как подонок посмел, и что они в этом находят, и что никогда я такого не пойму, но потом вдруг подумал, что единственный му-мужчина, связь с которым бы меня не оттолкнула - это ты, потому что, ну... на тебя иногда молиться хочется, эта твоя сила, и когда ты убиваешь врагов... когда смотрю на это - и ужас и восторг, и чувствую себя, как благоговеющая девица, которая готова пасть в ноги и умолять "возьмите меня, я вся ваша". Ты мне так дорог, что с тобой - я мог бы быть вместе в роли кого угодно. И когда я до такого додумался - я конечно понимал, что если тебе скажу об этом, ты меня просто прибьешь. И постарался выкинуть из головы. Ну да, а потом уж из чистого любопытства решил: раз мысль о близости с тобой меня не отталкивает, то почему бы не поцеловаться с мужчиной, просто чтоб знать - каково это, мне иногда как воздух необходимо все в этой жизни знать. Геральт смотрел на Лютика, на его дрожащие губы, умоляющий растерянный взгляд, чувствовал, как его руки цепляются за запястья, и поверить, поверить не мог, что все действительно так, что он действительно сейчас может получить его, и ничто на свете этому не помешает. Геральт рывком освободился от удерживающих ладоней поэта - выглядя, наверное, по-прежнему несколько безумно, - схватил Лютика под затылок, путаясь пальцами в волосах, и поцеловал снова, по-настоящему, сильно, врываясь языком в рот, почти рыча от желания и страсти, подавивших его глас рассудка и волю.