Он был создан для моря

Катсуки не любил слёз, не любил прощаний, он вставал ещё до рассвета, крался, как вор, к выходу, бежал к берегу и седлал попутный ветер, с ловкостью расправляя паруса и глядя на алеющий горизонт. Изуку никогда не выходил провожать его, ютился за скалами и украдкой утирал слёзы, тихо всхлипывая. Катсуки был создан для моря, оно будто было создано для него. Отрадой и смыслом жизни были свободные воды, вольные ветра и качка, верная команда и бесчисленные звёзды, в которых зашифрован путь туда, где поют ручьи и журчат травы. Он ничего не искал, плыл, куда глядят глаза, но всегда находил дорогу домой, ведомый чутьём и чувством нужности, ведь Изуку непременно ждал его возвращения. Выходил каждый день на закате к морю, до зуда под веками вглядывался в горизонт и теребил край рубашки, заметно нервничая. Возвращаться домой не хотелось, в нём было слишком тихо и одиноко, душа болела и рвалась под паруса. Изуку тихо пел, провожая солнце, затем ещё немного стоял, растерянно глядя на водную рябь, будто надеялся до последнего, что сейчас, вот сейчас знакомые очертания корабля возникнут из ниоткуда, вынырнут из короткого перелива зелёного луча, и Катсуки вернётся домой, туда, где его бесконечно любят и ждут. Но ничего не происходило изо дня в день. Дни эти одинокие сливались в недели, те – в месяцы, и Изуку, не находя себе места, брался за любую работу, лишь бы отвлечься, не глядеть каждую секунду на горизонт, не лелеять тоску по горячим объятиям, по страстным и полным трепета поцелуям, по обжигающей любви ночами. Уходил далеко, как можно дальше от дома и побережья, варил снадобья для ближайших селений и относил их сам, проводя дни в пути, но к вечеру непременно возвращаясь домой с тяжёлой мечущейся душой и рваной, потрёпанной солёным ветром и выжженной солнцем надеждой, что Катсуки вернулся и ждёт его теперь, отогреваясь после путешествия возле очага. А большего Изуку и не нужно было. Но он каждый раз возвращался в пустой дом, плакал и почти выл от снедающей тоски, не скрывая слёз, но просто не мог допустить и мысли, что теперь остался один, возможно, навсегда. Каждый раз, кроме одного, очередного, такого же, как и все остальные. Изуку замер на вершине холма, его руки задрожали, а из горла вырвался всхлип. Зелёная вспышка, и на горизонте показалась тень. Не корабль Катсуки, нет, маленькая, невзрачная, почти незаметная, но Изуку встрепенулся и побежал к берегу так быстро, как мог, не чувствовал ног под собой, не чувствовал земли и тугих струй ветра, иссушающих слёзы. Он видел лишь тень, видел цель всех метаний своей души и рвался навстречу, рвался перехватить, протянуть руку, обнять, нет, броситься на шею и шептать, стенать о том, как он скучал, как рад и счастлив в этот момент. Но резко замер на краю, у самой кромки воды, всматриваясь. Лодчонка, медленно качавшаяся на волнах, была совсем захудалая, обветшалая, непонятно как держащаяся на воде. А в ней сидел Катсуки, весь израненный, обессиленный и бледный. Он едва смог перевалиться через борт, упал на мелководье и, покачиваясь, встал, тут же обретя опору – Изуку не мог просто стоять на берегу, бросился навстречу, разбрызгивая солёную воду, тихо плача и подставляя плечо. – Каччан, ты вернулся... Вернулся... Боже... Я так боялся... Прости, что снова плачу, но... Катсуки аккуратно провёл шершавым пальцем по его губам, слабо улыбнулся и упал на колени, прижимаясь колючей щекой и губами к покрытыми шрамами руке. – Вернулся... Я вернулся, и больше никогда не уйду, обещаю... Буду с тобой, сделаю счастливым... Всё для тебя... Всё, что только пожелаешь, Изуку... По спине пробежали неприятные мурашки – Катсуки называл его по имени слишком редко. Но сердце тут же оттаяло, и Изуку робко улыбнулся и тихо засмеялся, поглаживая щетину кончиками пальцев. – Тебе не идёт борода, Каччан, – тихо засмеялся Изуку и потянул его руку на себя, помогая встать и дойти до дома. В первые дни о работе пришлось забыть; самый важный пациент находился сейчас дома, и должен быть окружён лаской и заботой, а Катсуки улыбался, глядя за суетливыми движениями рук, жмурился от аккуратных прикосновений и постоянно норовил коснуться Изуку хотя бы кончиком пальца, будто не верил, до сих пор не верил в то, что смог, наконец, вернуться. – Денки услышал песню русалок... Они заманили корабль на скалы, а мы и не поняли, понимаешь?.. Вся команда... Нет. Все друзья, погибли, только я... Рядом со мной оказалась эта спасательная лодчонка... Я скитался по островам, ел всё, что придётся, и плыл... Плыл по звёздам... И вот я здесь, с тобой, – и Изуку не мог слушать, поджимал губы и опускал глаза в немой скорби. Он знал друзей Катсуки, знал каждого с детства, они всегда были слишком шумным и весёлыми, но всё же товарищами и самому Изуку. Вихрь тоски не переставал терзать душу, и руки неуловимо тряслись. – Я здесь, – успокаивал Катсуки накрывая его ладони своими. Но легче не становилось. Даже наоборот, теперь что-то отталкивало, казалось неправильным, не таким, как должно быть. И Изуку в глубине души продолжал метаться, он всё чаще ловил себя на том, что поглядывает украдкой на горизонт и ждёт, сам не зная, чего. Дни сменялись ночами, выздоровевший Катсуки прижимался к Изуку, обвивал его тело руками, ласкал и целовал так нежно, что в груди начинало тянуть и искриться. Но всё не то, не так, все прикосновения вызывали не трепет удовольствия и предвкушения, но трепет неприятия и отвращения. Изуку больше не мог делить с ним постель, отказывал в близости, ссылался на то, что Катсуки ещё не до конца окреп, и это может быть опасно, а сам дожидался глубокой ночи и уходил из дома. Ноги сами несли его к берегу моря, где в темно-синих солёных водах плескалась луна. Изуку ждал, просто сидел на берегу, голыми ступнями зарываясь в песок и гальку, и глядел на звёзды. Каждую ночь он приходил к морю, сидел до рассвета и возвращался домой, в тёплую постель к человеку, которого больше не любил, и это знание разрывало его душу на части. Изуку так ждал, так хотел, чтобы Катсуки вернулся, а теперь не мог и смотреть на него, не мог находиться рядом, не мог оставаться дома, каждый день сбегал и не желал возвращаться. Каждый день, кроме одного, очередного, такого же, как и все остальные. Ночную тишину разрезал громкий плеск воды, отличный от шума волн, и Изуку встрепенулся, бросился на звук, не успев осознать свои действия. Неподалеку, прислонившись спиной к невысокой скале, на маленьком пятачке мелководья сидел Катсуки. Ноги его были полностью погружены в воду, свет полной луны хорошо освещал немного осунувшееся, но по-прежнему красивое лицо. И Изуку подошёл к нему, протянул руку и дёрнулся в последний момент заметив, что в воде были не ноги, а длинный рыбий хвост. Русалка. – Я вернулся, Деку. Что, не нравлюсь тебе таким, да? – Изуку задрожал, в его голове будто взорвался динамит, которым браконьеры глушат рыбу. Давно задавленные, забитые, угасшие чувства накрыли приливной волной, ошеломляя, не давая мыслить и дышать. – Но ты ждал меня, иначе я никогда не нашёл бы дороги домой. Способность говорить вернулась так же резко, как и пропала, и Изуку бросился на шею Катсуки и шептал, стенал о том, как скучал, как рад и счастлив в этот момент. Лишь немного придя в себя, он смог собраться с мыслями. – Я чувствую, что ты – это ты. Подожди, Каччан, пожалуйста, не перебивай. Где-то два месяца назад сюда приплыл... Ты. Да, я понимаю, что не ты, но кто-то принял твоё обличье, – Катсуки замер, цыкнул и оскалился, а затем просто обнял Изуку, утыкаясь носом в его шею и чуть прикусывая кадык, так, как делал всегда, и рассказал. Рассказал о том, как корабль попал в шторм, целый водоворот, как они с друзьями не смогли выбраться оттуда живыми. Рассказал, как холодные руки русалок тянули его вниз, как перед глазами в последний момент жизни мелькнул человек, как две капли воды похожий на самого Катсуки. Изуку не знал, что и сказать, но молчание не было напряжённым или тягостным. Они просто наслаждались близостью друг друга, Катсуки был холодным, мертвым, но он всё же смог вернуться. – Никто из ребят больше не выжил даже такой ценой. Да и я сам не помнил ничего из прошлой жизни, но почему-то упорно плыл, повинуясь внутреннему зову, а потом я увидел тебя на берегу... И вспомнил. Ты как всегда ждал меня. Больше они не проронили ни слова, каждый думая о своём. Изуку больше не разрывался на части от непонимания, в его душе поселилось умиротворение и радость. Рядом шумело море, волны разбивались о песчано-галечный берег, луна клонилась к западу, наступал новый день, и Катсуки, напоследок прижавшись своими холодными губами к горячим губам Изуку, исчез в морских глубинах, будто его и не было вовсе. Только ожерелье из ракушек давало понять, что произошедшее ночью – не сон, не фантазия, не иллюзия, а чистая правда. Изуку вернулся домой слишком поздно; незнакомец в обличии Катсуки уже проснулся, но продолжал лежать в кровати. Он не вызывал больше никаких чувств, кроме отвращения и злобы. Но Изуку заставил себя улыбнуться и прошёл на кухню, решив заняться завтраком. – У мамы скоро день рождения, она звала нас на ужин. Ты пойдёшь? "Катсуки" согласно промычал и улыбнулся, медленно встал и подошёл, обнимая сзади и мягко прижимаясь губами к шее. Изуку резко развернулся и прижал лезвие ножа к его шее, хмурясь и выдавливая из себя хриплое: – Чудно, вот только она умерла больше пяти лет назад, мы вместе её хоронили, Каччан, – последнее слово он хорошо выделил голосом, полным презрения и злости. "Катсуки" замер, улыбнулся немного виновато и разжал руки, делая шаг назад. – Почему ты так любишь его? Он постоянно оставлял тебя, уплывал неизвестно куда и непонятно насколько. Не ценил, не лелеял, может, и не любил даже. А я люблю и готов мир бросить к твоим ногам, так почему? Всего мгновение, и перед Изуку уже стоял совершенно незнакомый человек с разноцветными волосами и полумаской на левой стороне лица. Он глядел с болью и отчаянием, в его глазах плескалась тоска, а Изуку не мог дать ему ответ. Просто любил, и чувствовал подлог с самого начала. – Кто ты такой? Пара мгновений тишины, вновь приставленный к горлу нож не позволил игнорировать вопрос. – Я – бог этого моря. Моё имя – Шото. Я уже пару лет наблюдал за тобой, слушал твои песни, любил и ждал момента, когда твой муж, наконец, найдёт преграду, которую ему одолеть не по силам, чтобы мы могли быть вместе... Дальше Изуку не слушал, перед его глазами возникла пелена ярости от внезапного осознания. Это Шото убил Катсуки, он создал тот шторм, он призвал русалок, он сделал всё, чтобы Изуку был свободен, чтобы был с ним. Но этого не случилось и никогда не случится. Нож с тихим звоном воткнулся в дерево столешницы, слёзы беспомощности скатились по щекам, оставляя за собой блестящие дорожки. Катсуки теперь был мёртв, и ничто не способно вернуть его к жизни. Они больше не смогут уехать далеко-далеко, там, где не будет бескрайнего моря, не смогут понежиться в кровати с утра, не смогут согреть друг друга холодными зимами. Не смогут встретить старость вместе так, как обещали друг другу когда-то, не смогут умереть в один день потому, что Катсуки уже мёртв, его убили русалки, он сам стал русалкой. Мысль о том, что ещё не всё потеряно, обожгла сознание яркой и болезненной вспышкой. Он просто должен стать таким же. В глазах блеснул нездоровый огонь одержимости идеей, и Шото напрягся, прикоснулся к его щеке, спросил о чём-то, но Изуку уже не слушал, он выскочил из дома, подставил щёки солнцу, жмурясь и окончательно примиряясь с собственным решением. Вечером Катсуки снова приплывёт, а дальше... Если судьба будет благосклонна, они останутся вместе навсегда, пока не вскипит вода мирового океана. Весь день Изуку бродил по окрестным лесам, вдыхал ароматы трав и прощался. Ему не мила была жизнь, в которой они с Катсуки могли бы видеться только вечером и ночью, будто красть время, которое должно принадлежать им по праву. Если была возможность остаться вместе навсегда, то он воспользуется ей. Закатное солнце окрасило горизонт в алый, медленно проплывали по небу облака, а Изуку лежал на песчаном побережье и ждал, разглядывая то и дело разрезающих небо ласточек. Громкий плеск воды и тихий голос Катсуки заставили вздрогнуть и прикрыть глаза, чтобы собраться с мыслями. Было немного страшно, что тот откажется помогать. И опасения были не напрасны. – Да ты с ума сошёл, Деку! – больше он не успел сказать ничего – Изуку накрыл его губы своими и прижался, обвивая шею руками и тихо шепча: «Я просто хочу быть с тобой, Каччан. Я столько ждал этого, ждал тебя из каждого твоего чёртова путешествия, ждал каждый день, выходя на берег и терзаясь. Позволь мне, наконец, быть с тобой всегда, прошу тебя». И Катсуки не мог отказать, он чувствовал себя виноватым за то, что оставлял, понимал, что хочет того же, но цена его пугала. Изуку смело шагнул в воду, немного вздрогнул, когда погрузился по пояс - вода была не такой тёплой, как он думал поначалу. Каждый шаг отдалял от берега, каждый шаг приближал к счастливой жизни из собственных мечтаний. Вода достигла горла, Изуку в последний раз взглянул на солнце, перевёл дыхание и поплыл, изо всех сил борясь с течением, как можно дальше отплывая от берега туда, где глубина не позволила бы спастись. И чувствовал, что Катсуки рядом, чувствовал его дразнящие прикосновения, чувствовал нотку возбуждения, и резко нырнул, стараясь достичь дна. Лёгкие начинали гореть, плыть приходилось наугад – глаза не выдерживали соли. Но Изуку не сдавался, загребал холодную воду ногами, и немного дёрнулся, ощутив руки, обвившие талию, и прикосновение к губам. Вокруг шумела вода, в голове стучала кровь, а Катсуки утягивал его на дно, не позволяя дергаться и вырываться. Лёгкие горели огнём, грудь распирало, в ушах набатом колотилось сердце, а по жилам расплескался животный ужас, и Изуку распахнул глаза и рот, выдыхая остатки воздуха и судорожно пытаясь вдохнуть, захлебывался, дёргался, кашлял и втягивал только больше воды. Мутное лицо Катсуки потемнело, весь мир заволокла тьма.

***

Изуку задумчиво перебирал чешуйки на своём пятнистом зелёном хвосте и улыбался, глядя, как солнце отражается от плавников Катсуки. Он не жалел о том, что решился стать русалкой, и знал, что никогда не пожалеет. Боялся лишь, что Катсуки может испытывать чувство вины, поэтому постоянно в смятении отводил взгляд. – Хватит, посмотри на меня, Деку. Я прекрасно знаю, о чём ты думаешь. Когда-то давно, ещё в сопливом детстве, я даже хотел тебя прикончить, и знаешь... – он на секунду замолк и просто прижал Изуку к себе, по старой привычке прикусывая его кадык. – Я ни сколько не жалею о том, что всё же сделал это, и позволил нам быть счастливыми. Вместе. Впереди были скалы, рифы, разноцветные рыбы и водоворот новой, интересной жизни, где нет места плохим воспоминаниям.