Ослеплённый солнцем

Лучи полуденного солнца лениво пробиваются сквозь оконные стёкла и скользят по помещению, пробегая по головам всех присутствующих. Щекочут их макушки, вынуждая изнывать от жары, быть рассеянными и отвлекаться на посторонние мысли, совсем забросив вялое собрание лордов. Веер двигается плавно, подобно порхающей над цветком бабочке, а рисунок на нём словно живой: каждый раз видится что-то иное. Линии перетекают в причудливые узоры, узоры становятся фигурами, а те незаметно сбрасывают сонное оцепенение и принимают форму. Шэнь Цинцю то прикрывает им лицо, то вновь выставляет на обозрение, показывая себя всего на пару мгновений, которых оказывается непростительно мало. Хочется ещё. Лю Цингэ упустил тот момент, когда навязчивые желания стали чем-то неотъемлемым, когда почему-то смешались воедино с недоверием и неприязнью и постепенно вовсе вытеснили их. Из-за лёгких движений расписным веером ниспадающие на лицо пряди колышутся, волнами опускаясь на плечи, едва заслоняя лоб и скулы, чтобы в следующее мгновение вновь показать всем желающим. Чёрные волосы кажутся такими мягкими и гладкими, что походят на дорогой шёлк; к ним очень хочется прикоснуться, убедиться в том, что глаза не обманывают. Взять тонкую прядь в свои руки и неспешно накручивать её на палец, а после этого поднести к лицу, вдохнуть, скорее всего, цветочный аромат, прижаться к ней губами. Но вместо этого Лю Цингэ лишь молча кривится и пытается сосредоточиться на докладе говорящего. У него в который раз ничего не выходит. Складывается ощущение, что он теряет себя, забывает всё на свете. Ненавидеть было куда проще. И теперь, когда на смену паскудному человеку, непримиримому противостоянию и презрению пришло что-то иное, неподвластное и необъяснимое, его мир перевернулся. Шэнь Цинцю, погружённый в свои мысли, улыбается, меланхолично покачивая пиалу с чаем в ладони, и наблюдает через окно за плывущими облаками. Он не замечает ничего и никого вокруг. И без того плавные черты лица приобрели небывалую мягкость: безразличное спокойствие уступило место не свойственной ему нежности. Почему-то на него хочется смотреть как можно дольше. Хочется вглядываться в прикрытые светлые глаза, в тени от длинных ресниц, что ровными линиями ложатся на щёки, тонкие чёрные брови, острые скулы, о которые явно можно порезаться, аккуратный, едва вздёрнутый нос и неестественно пухлые нежно-розовые губы, которые уже несколько лет не складываются в ненавистную презрительную усмешку. В мерцающих солнечных бликах, подобных золотому ореолу небожителей, он кажется слишком красивым. Этот свет заполняет собою всё пространство, от него не скроешься — он выжигает душу и тело дотла. Когда Шэнь Цинцю стал таким? У кого он украл столь чуждые ему добродетели? Страшно не то, что от него невозможно отвести взгляд, а то, что этого не хочется делать. Огромные рукава ханьфу съехали к локтям, обнажая светлые и чересчур изящные, словно не воину принадлежащие руки. Точёные пальцы с красивыми, немного удлинёнными ногтями, женственные запястья с почти незаметной россыпью веснушек и бледно-голубыми венами. Кажется, будто сами боги вырезали из белого нефрита эти ладони: они идеальны. К ним тоже очень хочется прильнуть, сжать в своих ладонях и никогда не отпускать. Припасть губами, словно уставший путник к холодному ручью, узнать, каковы они на вкус. Лю Цингэ более чем уверен, что он уже думал о чём-то подобном ранее, и от этого не становится легче. Лю Цингэ завидует пиале и вееру, а собственный рассудок его предаёт — и он не в силах ничего с этим сделать. В зале для совещаний слишком жарко: лето в этом году выдалось очень жгучим, а полуденное солнце с каждой минутой палит всё сильнее. Бледно-салатовое ханьфу аккуратно подхвачено поясом, но ворот всё равно непозволительно открыто распахнут, обнажая яремную впадину и ключицы. В области шеи вены видны намного отчётливее, чем на руках, а кожа словно тоньше бумаги. Она кажется очень гладкой и мягкой на ощупь, и Лю Цингэ почему-то точно знает, что так и есть на самом деле. Не может быть иначе. Если к ней прикоснуться, то можно будет почувствовать, как сердце гонит кровь, ощутить тепло. Потерять себя. Очень хочется провести кончиками пальцев по кадыку и вниз, задеть тонкую золотую цепочку, натянуть её, заставив наклониться и посмотреть на него. Хочется, чтобы ханьфу съехало и обнажило как можно больше, положить руку на эти точёные, такие хрупкие на вид ключицы. Много чего хочется. Полуденный жар смешивается с собственным, что так невовремя охватывает всё тело и дурманит сознание. Противоестественные, грязные мысли расплавленной карамелью обволакивают рассудок, склеивая здравый смысл, не оставляя ни малейшего шанса не замараться. С каждым мгновением он падает всё глубже и глубже, и выбраться из этой пучины невозможно. Лю Цингэ смотрит украдкой, жадно впитывая любое движение, каждую черту, пытается запечатлеть в памяти этот момент, захлёбываясь непреодолимым желанием, а в голове слишком много хаотичных мыслей, что всё никак не получается обуздать. Как же жаль, что время нельзя повернуть вспять, нельзя вернуться в те дни, когда всё было черным и белым, таким понятным и простым. Лю Цингэ смотрит, не отрываясь ни на мгновение, — и он точно знает, что Шэнь Цинцю никогда не посмотрит в ответ.