Сливки с клубникой

      За грех мужеложества могли и в лесу к дереву привязать на растерзание волкам. Или четвертовать. Или кистенем по макушке — и в речку. Такого Елисей навидался вдоволь, но все равно пялился на вздымающуюся в вырезе белой рубахи грудь, на золотистые кудри — по ветру — и на мощные ручищи, ухватившие поводья.       Ехали к царевне Забаве — свататься, и Добрыня, по старой дружбе, вызвался его сопроводить. Забава, спору нет, была хороша — кровь с молоком, но Добрыня, в хвост его дери, еще лучше — клубника со сливками. Поэтому Елисей и облизывался на него, бросая жадные взгляды искоса, вздыхал и не смел мечтать о большем. Добрыня большой. Огромный просто. Он мог и голыми руками удавить. А этими же руками мог и…       — … почти доехали, — проговорил он, поворачиваясь.       — Что? — моргнул Елисей.       — Дождь говорю, переждать придется где-то, хоть мы почти доехали. Али тучи не видишь?       Елисей, по правде сказать, кроме этих Добрыниных ручищ нихуяшеньки не видел. Ни темнеющего впереди леса, ни туч, ни сеновала впереди, который возник как нельзя кстати, ни черта лысого. Сенокосцы, галдящие где-то в отдалении, видимо собирались расходиться.       — Переждем, — повторил Добрыня, и начался дождь.       Под крышу строения они зашли уже промокшие. Лошадей привязали к балке, и те сразу принялись собирать губами сено.       — Скидывай одежку, чего стоишь, застынем в мокром-то, — скомандовал Добрыня добродушно, и Елисей подумал: ох-хо-хо. Едрыть его кочерыжку. Сейчас у него будет возможность лицезреть богатырские телеса во всей красе.       И все равно он не был готов к тому, что Добрыня, скинув рубаху, перевесит через деревянную балку и штаны, оставшись в обнаженном великолепии. Не считая подштанников. Елисей облизнул губы, сглотнул, потянулся было расстегивать и ширинку следом за рубахой, но убрал руки.       — Чего ты, сено ведь теплое, — нахмурился Добрыня. — Высохнут за полчаса твои портки. Разоблачайся давай!       — Да ну чего я тебе, девка что ли, в голом виде тут расхаживать! Я так!       Устроившись на теплом, восхитительно пахнущем травами и пылью сене, Добрыня сунул в рот травинку и задумчиво уставился в потолок.       — Елисеюшка, а что тебе в Забаве нравится? — поинтересовался он.       Елисей, поерзав рядом и примостив сафьяновые сапожки внизу, под импровизированной лежанкой, ответил с промедлением:       — Красивая она. И неглупая вроде.       — И поэтому ты жениться решил?       — Так не решал я! Батенька ее полцарства предлагает, надобно счастья попытать.       — Так разве в царствах счастье?       — Может и нет, да попробовать стоит.       Точно не в царствах, подумалось Елисею, пока он рассматривал широченные плечи, золотистые завитки на груди и такие же ниже пупка. Добрыня, заведя руки за голову, выплюнул травинку, Елисей вздохнул, плюхнулся на спину и закрыл глаза.       — Ближе давай! — прогудел Добрыня и подгреб его ближе. — Трусишься как собачонка.       Елисей ткнулся носом в район богатырской подмышки и засопел. Стало теплее, но ничуть не легче.       — Спасибо, — буркнул он, прижимаясь к горячему боку.       — Ты не переживай, спи, если хочешь. Я в слухи не верю.       — Какие слухи? — распахнул глаза Елисей.       Добрыня ответил после заминки:       — Ну про тебя… Ты говорят того… С Соловьем-Разбойником…       — Я?! — вскинулся Елисей, уселся и гневно заалел щеками. — Кто это говорит?       — Все Тридевять земель, — отозвался Добрыня. — Ну даже, допустим, было у вас, я могу понять: он мужчина взрослый, видный, харизматичный…       — Ты его харизму видел?! Какой межеумок это выдумал? Я и Соловей! Да у него член даже кривой, чтоб ты знал!       Добрыня вскинул бровь, и Елисей добавил поспешно:       — В баню-то мы все вместе тогда пошли.       — Это когда ты меня веничком отходил, а потом ушел, потому что у тебя…       — Не стояло у меня тогда! Сто раз говорил, что это полотенце за веник зацепилось!       Добрыня тоже сел, улыбнулся вдруг — прямо и простодушно — и накрыл его руку на колене своей пятерней. Елисей то ли икнул от испуга, то ли сглотнул.       — Я не такой! Я баб люблю! — воскликнул он сипло. — Груди, задницы, ляжки!       — А я баб не люблю, — произнес Добрыня.       — Это чего это?       — Ну, сам понимаешь, походы, мужская дружба…       — А Илюша Муромец?.. А Алеша?       — Илюша нет, он по бабам. И Алеша. А я вот… По тебе.       Елисей открыл рот. Закрыл.       — По мне?       — Я думал, раз ты жениться собрался, то точно слухи — вранье, и пытаться не стоит. Ходил-ходил вокруг да около, вон даже в бане тебе веник вручил…       Елисей, мотнув головой, с изумлением обнаружил, что Добрынина ручища переползла выше, нахмурил брови, размышляя, а затем решительно скинул ее и забрался на его колени.       — Лесюшка, — улыбнулся тот облегченно и облапил по-медвежьи обе Елисеевы ягодицы.       Наверное, кровь слишком быстро отлила от головы в область паха, ибо она мгновенно закружилась, когда Елисей ощутил на своей шее теплые губы. Потом на плечах, ключицах, под ухом, на носу даже. А потом его опрокинули на сено и одним движением сдернули задержавшиеся подштанники.       — Ой, — проговорил Елисей, однако широкая ладонь уже мазнула, распределяя слюну, до самых яиц, сжала их, помяла и улеглась на бедро. Конечно, у Добрыни все было богатырское, и не стоило ожидать, что пойдет легко, несмотря на неожиданную ласковость в движениях. Елисея натянули в прямом смысле, и он, сморгнув влагу с ресниц, выдохнул:       — Мамочки! Изувер! Покалечишь!       — Лесюшка, потерпи! Сейчас!       А вот хорошо стало спустя пару минут, причем до дрожащих коленок, в которые впивались соломинки. Впились они и в локти, и в живот, когда его распластали на ложе, забились в золотистые кудри, защекотали шею. Нет, конечно Елисей и раньше с мужиками бывал, но чтоб так…       Лошади, подняв головы, перестали жевать, когда он пискнул особенно громко. Штаны давно высохли, как и рубахи, а Добрыня так и вертел его, то забрасывая длиннющие стройные ноги себе на плечи, то усаживая на себя, и тогда Елисей, выгнувшись, насаживался на то самое богатырское, что едва не разорвало его. Ему удалось кончить без рук, и Добрыня, аккуратно ссадив его на сено, поднялся и оттянул назад светловолосую голову, рассматривая затянутые томностью васильковые глаза и пылающий розовый румянец. Елисей, открыв искусанные влажные губы, поймал горячие капли языком, собрал с подбородка пальцами, облизал.       — Что, теперь и жениться можно? — с горькой усмешкой проговорил Добрыня, чмокнув его в мокрый лоб.       — Ой, какая свадьба! — в сердцах воскликнул Елисей. — В пизду этих царевен! Поехали лучше к Илюше, он давно в гости звал в деревню. А там — банька.       Чуть позже, когда дождь прекратился, выбравшись на улицу, снова в одних подштанниках, Елисей сладко потянулся, встав на носочки, зевнул, почесал саднящий зад и уперся взглядом в крынку в руках появившейся по волшебству девчушки у входа.       — А я вам тут попить принесла, — протянула девчушка, заглядывая под крышу строения и наблюдая, как Добрыня неподалеку натягивает штаны. — Мы живем тут, рядом, дети сказали, что путники спрятались от дождя, а скоро ночь, и заночевать им негде, а мы тут, рядом, и…       Елисей метнулся взором по миловидному лицу, выступающим под сарафаном сочным грудям, вздохнул. Забрал крынку, отхлебнул с удовольствием.       — Благодарю вас, но мы, пожалуй, тут заночуем. Местный колорит, знаете, душа отдыхает, звезды, сверчки…       Силушка богатырская, добавил он про себя, вновь ухмыльнулся, как кот, и слизнул «усы». В крынке оказались свежие сливки, а клубника у него была своя.