волей его

от рыданий разболелась голова. он подошёл к окну и уставился глубоко в себя, в клубок пульсирующей боли и желчи, раздражающей его разум и оскверняющей тело. он глухо сказал: - иисус был настолько светлым, что глупо было заколачивать в него гвозди. господи, помилуй. он часто обращался и к богу, и к дьяволу, не зная, что является истиной, но, по-правде говоря, уже давно втайне он считал истиной всё, к чему прикасался его раздражающий, непримиримый ум. в сущности, он не был так уж не прав. мудрецы говорят: ложное проистекает из истинного, но не выходит за его пределы, а потому является его частью. он никогда не искал счастья, потому что знал: человеческое существо не способно его обрести. но каждый раз когда он чувствовал малейший отрыв от земли или что называется о б ы д е н н о с т и, его грудь сковывал комок беспощадной боли. хотя, если говорить уж совсем честно, болела не грудь. если бы его спросили, где болит, он бы ни за что не сумел ответить, потому что не знал, где это место. болело всё тело, но он не мог сказать, что болит голова, или живот, или пятка. как только он касался болящего места взглядом (или, что называется, вниманием), боль тут же уходила, как будто перепрыгивала на другую часть его измученного тела. так, ты никогда не сможешь поймать взглядом солнечный блик под веком - он ускользнёт. болело само его существо. он достал блокнот, наугад выбрал страницу и бледно написал карандашом: "темнеет голая ветвь в розовой дымке небес// кто знает моё одиночество?" подумав, он зачеркнул слово "розовой", затем написал снова и опять зачеркнул. его одолела ярость. заплакав, он попытался вспомнить хоть одну индийскую мантру, но на ум приходило только "господи, помилуй". он стал непрестанно молиться.