никогда.

Адам впервые за все свои шестнадцать плачет, лёжа в полной темноте военной академии, пока над ним, справа и слева храпят, видимо, его новые товарищи на всю жизнь. Он хрипит, зажимая ладонью рот, сдавливает шею пальцами, и надеется не проснуться. Ледяные слезы стекают на подушку двумя мокрыми лужицами, но кажется, что прожигают на щеках кровавые, гниющие борозды. Кожа лоскутами опадает на землю, обращаясь в пепел, из которого он никогда не восстанет. Он не ебаный феникс, он только, может быть, жалкий, общипанный ворон, который живет двести лет. Который будет двести лет тянуть груз нелюбимого сына. Адаму не впервой со злостью бить кирпичную стену, не замечая кровь, капающую на ботинки. Утром на построении командир — как там его? друг отца ведь — окидывает его почти насмешливым взглядом, цепляясь за свежие раны на костяшках. Адам уже, кажется, не чувствует боли. Адаму просто хочется, чтобы хоть один человек его пожалел. Но Адам помощи не заслуживает. Не имеет на нее никакого нахуй права. Говорит это себе каждое утро, как по расписанию, с хмурым лицом, красными от недосыпа и слез глазами глядя в мутное зеркало. Потому что он плох во всем. Он ужасный человек. Он ничего не добьется, он ничего не заслужил, он одна проблема, он не может любить. И, что самое главное, — никто не полюбит его. Никогда. Ведь у мистера Гроффа один ребенок значится в графе «семья». И имени Адам там нет. Ему так хочется просто, блять, лежать, смотря в потолок. Чувствовать даже не важно чьи объятья, но хоть чьи-то бы были. Адаму так хочется знать, что он не один, что все дерьмо закончится. Но он лишь беспросветно одинокий мальчик без семьи, которого не научили правильно собирать кубик-рубик из эмоций. Зато научили притягивать все дерьмо к себе. Потому что оно никогда не кончается. Командир хмуро смотрит на него, всем видом выражая, как Адаму кажется, презрение, ведь он опять недостаточно хорош для отца. Говорит, что ему нужна помощь рядовых. Говорит, что всем иногда нужна помощь. Адам яростно мотает головой в душе, закрывая лицо ладонями от сильных струй горячей воды, которую он сейчас сольет, чтобы все потом мылись холодной. Не нужна ему помощь. Никто ему не нужен. Хотя ребята тут смышленые. И такие же, как он. Испуганные маленькие дети, так боящиеся себя, и руки друга, которая дрочит их член. Адаму хочется перегрызть себе горло, неважно каким способом, когда он видит взгляд отца. Холодный, пустой. «я так и знал, Адам. из тебя не выйдет ничего хорошего, Адам. я не хочу, чтобы ты был моим сыном, Адам. лучше бы ты не рождался». И правда, было бы лучше. Было бы лучше, если бы он умер. Или никогда не встречал Эрика. С ним становится легче. С ним даже забывается, что сестра за семейным ужином пару лет назад упомянула, что ее лучший друг — гей, а отец, выразительно посмотрев на Адама, сказал, что не потерпел бы в своем доме такого выродка. — Тогда пока? — Пока. Адам все не решается. Потому что «я не хочу, чтобы ты был моим сыном» в голове по сраному кругу, когда Эрик вопросительно смотрит. Заглядывает в глаза, и что-то сдавливает дыхание в груди. Вот так бы и умереть. Да, было бы неплохо. На фоне предрассветного неба, еще и в руках человека, о котором думал каждый чёртов день. — Так, нуу, — тянет Эрик, неловко пожимая плечами, — Ты все еще здесь. Адам кивает. Здесь он, здесь. Здесь, на чужих губах, маячит перед взглядом, влюбляется все сильнее, и от себя тошно. Это все так нелепо, так неправильно. Он не имеет права на любовь, его никто никогда не полюбит, если не полюбил даже собственный отец. И понимает, что в этом не ошибся, когда Эрик говорит, что они не будут вместе. Что он себя ненавидел из-за, мать твою, Адама, что это он во всем виноват. Парень только кивает, поджимая губы и осколок от какой-то кружки в пальцах, спрятанных по карманам. Все так. Как же хочется цепляться за чужие, тонкие пальцы. Но как же ему страшно. Но все, что у него было, есть и будет, — осколки. Ты во всем виноват, Адам Грофф. Как всегда. Как, блять, всегда. Тогда он снова плачет, придя домой под утро, думая, что ничего не закончится. Кроме Эрика. Он закончился для него в эту чертову ночь. Адам честно боится бить стены, потому что дома останется кровь, потому что мама начнёт переживать, поэтому бьёт лишь пустую стеклотару разного размера на старой свалке. Они с мамой никогда не говорили так, как это было в других семьях. Может быть потому, что они и семьей не были никогда, а просто жили в одном доме. Да, наверное. Отец ушел недели две назад, а легче не стало. Ведь это ты во всем виноват, Адам. Отец ушел, когда его исключили даже из академии. Это все из-за него, черт, он разрушил еще одну жизнь. Но мама смотрит ласково, улыбается — когда она улыбалась по-нормальному? — и говорит, что отец сам во всем виноват. Не ты, Адам. И даже не я, твоя мама. Он сам все испортил. Так не испорть ты тоже. Не стань, как отец. — Если любишь кого-то, всегда говори об этом, даже когда это бывает больно. Мама, кажется, понимает что-то. Но лишь улыбается. Даже когда больно. Больно. Даже когда. Глухо по вискам, как сердце по грудной клетке. Спасибо академии за одно: ежедневные занятия спортом хоть как-то помогают не умереть на очередном повороте. Потому что он должен быть там, на этом чертовом мюзикле, куда его позвал Эрик. Он должен хоть раз поступить правильно, а не как угодно отцу. — Я хочу взять тебя за руку. Да, Эрик, взять твои пальцы в эти трясущиеся ладони, и больше никогда не чувствовать себя одиноким. Больше никогда не испытать ощущение позора и стыда за себя, потому что так нас по крайней мере двое. — Повтори, — Эрик неверяще смотрит на него своими большими глазами, подведенными синей тушью, которая, черт, так ему идет, которая так всегда нравилась Адаму. И Эрик ему всегда нравился. Этот самый Эрик, который всегда такой веселый и своеобразный, слишком яркий для образа неудачника со сломанным детством, но настолько же нужный одному из таких неудачников. — Пожалуйста, — Адам судорожно втягивает воздух, протягивая ему ладонь. — Ты возьмешь меня за руку? Эрик оглядывается, будто ищет кого-то, чей-то совет. Правда в том, что он, видимо, все уже нашел, буквально на расстоянии вытянутой руки. Эрик лучезарно улыбается, так, как никто не умеет. — Да. И берет его за руку. Вкладывает свою ладонь в трясущуюся Адама, и тот снова чувствует себя спокойнее. Адам в последний раз плачет у Эрика в комнате, куда забрел в поисках туалета. Стоит, осматривая все прайдовские плакаты, фото семьи, большое зеркало и кучу косметики на тумбочке, которую парень не успел убрать, и чувствует, как по щекам начинают течь слезы. Вся его семья отнеслась к нему, как к родному, Эрик постоянно улыбался, а он… Заслужил ли он это? Потому что Адам Грофф никогда не получит помощи ни от кого, это сраная аксиома. Он просто этого не достоин. Не достоин Эрика, черт, надо было оставить его с Рахимом. Тот смелый и красивый, тот не сломан всеми возможными способами, с ним было бы лучше. А ему было бы лучше одному. Как всегда. Чтобы не сломать кого-то еще. — Адам, ты тут? — раздается за дверью голос Эрика. — Все хорошо? — но Адам молчит, глотая солёные слёзы, даже не пытается вытереть их рукавом худи. — Адам, я зайду. Вот черт, я захожу. Эрик открывает дверь, а у Адама не получается подавить предательский всхлип. — Эй, ты в порядке? — Эрик обходит его, вставая напротив. Заглядывает в глаза, а Адаму физически больно. Нет, он не заслужил, не заслужил. Адам отрицательно мотает головой, опуская глаза в пол. — Я рядом, все хорошо, — Эрик обнимает его, поглаживая по спине. Адам обнимает в ответ, утыкаясь в чужое плечо, пытаясь подавить внутри еще один ебаный всхлип. — Не оставляй меня одного, — хрипит парень, стискивая чужую рубашку в пальцах. Тяжесть непосильно душит, давит на горло. — Никогда. И будто даже становится легче.