Всеведущая

***

      Хвалы верили...       Давным-давно Всеведущая Смерть породила Холод, Хворь, Злобу и многих других на беду хвальскому племени. Принялись сыновья Моры губить все живое, и ужаснулась Мора их жестокости. Устыдилась себе. Даровала она милость хвалам, и милость ту назвала Ведой. Всеведущая Мора вселила великое знание в женщину, ибо только женщина могла принять чужое семя. И великое знание о прошлом, настоящем и будущем, о том, как служить богам и людям, как врачевать, как отводить напасти, явилось хвалам. Со времен первых морозов дар Всеведущей передавался от Веды к Веде.       Как было и будет...

***

      — Веда зовет...       Едва пришедший в ночи старейшина сказал об этом, Страва вскочила, засобиралась, засуетилась. Мать горько плакала, провожая из родного дома. Плакали и братья — отпускать не хотели, но Страва не дрогнула, не сжалилась. Напрасно лить слезы — успокаивала всех Страва. Она не умирать шла! Не к Холоду на проводы. Будет Страва служить хвальскому племени, богам, будет заботиться обо всех — и о матери, и о братьях. К этому ее готовили с самого детства. Старая Веда избрала ее и всему научила, ко всему приготовила. Оставалось лишь принять дар Всеведущей. Боязно немного, но Страва была хвалкой, а хвалы славились непоколебимой решимостью. Заплела Страва кое-как косу, замоталась в платок и, простившись, ушла в синий сумрак.       Голубой снег звонко захрустел под ногами. Восход подернул небо розовым, но петухи испуганно молчали. Из-за сорок. Налетело их отовсюду! Расселись по крышам, столбам и скамейкам и, распушив белые бока, затрещали, загорланили на своем сорочьем: цок-цок, цок-цок. Будто хвалы на празднике!       Издалека Страва разглядела резной конек избы Веды — трехглавая деревянная птица широко распластала крылья над землей. Из печной трубы валил жиденький дымок, и Страва почуяла горький запах полыни. От Веды всегда пахло полынью — полынью и дымом.       Темная светлица встретила духотой. То веяло смертью изо всех углов. Обложенная покрывалами Веда не шевелилась, окаменела. Будто дымок из трубы, струились ее седые волосы по подушке. Чернели круги под глазами, и, казалось, что и глаз у Веды нет — лишь пустые круглые глазницы. Едва Страва пересекла порог светелки, затрещала свеча в углу, и Веда очнулась.       — Стра-а-ва... — просипела старая ведунья, протянув дряблую руку.       Веда тяжело дышала. Тельце ее все ссохлось, измельчало — старость вкрай одолела. Старая ведунья долго собиралась с силами, чтобы выдать свое последнее напутствие, и, заметив, как содрогнулись обескровленные губы, Страва склонилась над ее лицом.       — Мой час близок, Страва, — прошептала Веда. — Всеведущая ждет тебя, хвальская дочь. Ты знаешь, знаешь... Иди... Запомни... Запомни лишь одно: кого бы ты ни встретила, что бы ни увидела... Трижды. Трижды ты должна сказать «нет». Трижды... — засипев, Веда жадно втянула воздух. — В-возьми. Поднять не могу...       Костлявая рука опустилась на складку покрывала. Блеснуло серебром лезвие ритуального серпа, и Страва бережно взялась за рукоять. Подвязала она серп к руке и укрыла широким рукавом, как самое дорогое сокровище.       — Как мне узнать, что я не сбилась с пути?       — Она выведет. Выведет. Ты все поймешь.       — А если...       — Не бойся... Ничего не бойся. Не ты первая, не ты последняя. Только помни: трижды... Иначе покинет хвалов милость Моры.       Провожать Страву из племени никто не вышел — не положено. До леса она дошла в одиночестве, а на околице не удержалась — оглянулась. Над избой ведуньи кружили тучей сороки, и звонкий птичий цокот разлетался над деревней во все стороны. Цок-цок. Что хвалы, что сороки — подумала Страва и скрылась в лесу.       Деревья чернели, окружившись у корней посеревшими лунками. В лесу теперь и пахло иначе — мороз отступал. Страва заметила следы, но чьи — так и не разобрала. На ветвь осины поблизости села сорока. Цок — крикнула птица, будто отругала, и улетела вглубь леса. Страва все поняла. Рассекла она серпом воздух, как учила Веда, и спросила наставления и милости у богов. Кто знал, что и кого она должна была увидеть в лесу, по дороге к Всеведущей, а она должна... Должна была принять великий дар Моры. Ради хвальского племени, ради родных. Как было и будет.       — Страва!       Со стороны деревни выбежал мальчишка. Лохматая шкура на плечах раздула его вдвое. Шапка наползла на глаза до самого носа, но Страва узнала младшего брата. Маленький Манг спешил к ней, и Страва раскрыла руки для объятий.       — Стравушка, — залепетал Манг, крепко вцепившись в сестру. — Пожалуйста, вернись, сестрица. Вернись домой, милая. Я не хочу, чтобы ты уходила.       — Манг.       — Прошу... Идем со мной.       — Нет, — отказала Страва. — Я не могу, Манг.       — Прошу! Прошу! Я больше не буду тебе докучать. Я отдам тебе енотовый хвостик и перья сороки. А еще ракушку! Я ее в ручье нашел, — посулил свои сокровища Манг, завопив пуще прежнего. — Страва... Вернемся домой, пожалуйста!       — Нет.       Прижавшись, брат заплакал, и Страва через силу вырвалась из родных объятий. Любила она родных, но не могла отказаться от своей судьбы. Иначе покинет хвалов милость Моры, а тогда пропадут все хвалы. А Ведой она же и о Манге будет заботиться! Разве нет?       — Я должна. Я вернусь...       — Прошу, — захныкал Манг. — Хочешь, я пойду с тобой! Возьми меня. Я буду тебя защищать.       — Манг, нет! — в третий раз отказала Страва, решительно отступив назад. — Я должна идти одна. И не ходи за мной. А то Холод или Смерть заберет! Тебя, меня, маму! — припугнула на всякий случай сестра, и поджавший губы Манг задрожал от рыданий.       Отвернувшись, Страва утерла проступившие слезы и быстрее побрела по тропе. И как бы ни звал ее маленький Манг, не оборачивалась. Нельзя! Нельзя ей возвращаться домой без дара Всеведущей. И брать с собой брата тоже не положено. Иначе покинет хвалов милость Моры, и тогда они все пропадут.       Тропа повела дальше, запетляла среди сугробов и могучих деревьев. Грозно качались от ветра стволы. Скрипели, шумели ветви — лес переговаривался, и сороки неустанно летели следом. Садились поодаль и, нахохлившись, лоснились сине-зеленым. На лесной развилке птицы приветственно закивали Страве. Захотели опять затрещать, но треск их заглушила песня:

Сорок Сорок! Сорок Белобок. Трещат, кричат! Лишь крылья шуршат. Лишь крылья шуршат. Трехлика, Двурога, Стоит У порога. Все ждет меня Всеведущая. Всеведущая. Хей-я!

      На тропу вышел юноша. Высокий, ладный, кучерявый. На широком поясе его болтался колчан со стрелами и подвязанные за лапы тушки куропаток. Безжизненно они подрагивали в такт задорной песни. Охотник!       — Здравствуй, красавица! — Завидев Страву, охотник широко улыбнулся и, потупившись, поправил съехавшую на бок шапку. — Сказала мне однажды Веда: судьба меня найдет, коль Нерго себе жену выберет! Уж не ты ли это? Ха! Знаешь ли ты историю о Перса и о Мезге?       — Знаю, — нахмурилась Страва, сжав в руке ритуальный серп. Радушие охотника ее смутило и даже разозлило. — Нельзя называть богов их именами. Только...       — Только Веде можно. Но Веды тут нет, как видишь. — Охотник беззаботно пожал плечами, оглядел безлюдный лес и вновь взглянул на Страву. — Замерзла? Моя хижина рядом. Пойдем, согреешься у очага? Да не бойся, не обижу! Накормлю, напою.       Смущенная Страва посмотрела исподлобья на охотника, на его улыбку, выбившиеся из-под шапки кудри, и от довольства, светившегося в светлых глазах, задумалась о теплом очаге, доме и...       Рассказывала Веда и о влюбленном Перса и о прекрасной Мезге, о их любви. Показывала, как связать хвала и хвалку. Страва видела сама, как парни и девушки из племени встречаются-милуются, и отчего-то именно сейчас задумалась: каково это?       — Нет. — Мотнула она головой от странного наваждения. — Разные у нас дороги.       — Значит, не пришла еще моя судьба, — протянул с грустью охотник. — И куда же ты идешь? Уж не проводить?       — Нет!       От резкого цокота охотник едва не подскочил на месте. Севшие неподалеку сороки прикрикнули на него.       — Ох, раскричались-то!.. Эй! — окликнул охотник Страву, завидев, что та уходит. — Хоть имя свое назовешь, красавица?       — Нет, — отказала Страва в третий раз и поспешила в чащу, своей дорогой. Охотник погодя пошел своей.       Тропа шла дальше и дальше. Сороки повели в сторону от ручья — туда хвалы не ходили обычно. Вели птицы в сугробы, через кусты, заросли и воду. Снег налип на подол тулупа, сапоги вымокли. Промокшая и продрогшая Страва вымоталась, но отступать не думала — она должна была получить дар Моры.       Плотной стеной зачернели вдали высокие пушистые ели, и у той стены сороки расселись в ряд. Тяжело вздохнула Страва. Отбросила потяжелевший тулуп и, выставив перед собой руки, шагнула прямиком на черные еловые лапы. Ели взъершились иглами. Оцарапали щеки и руки, но Страва все равно шла вперед, рассекая ветви лунным серпом. Хлопали крылья. Сорочий трескот стоял в ушах. Потемнело все вокруг, но серп рассек воздух, и стало светло.       Просторная полянка предстала перед Стравой. Старое дерево, огромное и молочное, стояло посередине, раскинув ветви далеко в стороны. Ствол тянулся высоко в небо. На каждой ветви сидели сороки, заменив сухому дереву крону. Крона та вся галдела, трещала, но вдруг смолкла. С вывернутого коленом корня поднялась старуха и побрела к Страве, оставляя на снегу огромные птичьи следы.       — Здравствуй, девица, — просипела старуха, остановившись. — Заблудилась?       — Нет, бабушка.       — Сюда хвалам нельзя. Иди домой.       — Нет, бабушка, — помотала головой Страва, опасливо вцепившись в серп.       — Смерти своей ищешь?       — Нет.       Хором цокнули сороки и вдруг замерли. Одна из птиц вспорхнула. Еще одна и еще. Провернулись они в воздухе и кинулись на Страву. Крылья сбили платок с головы. Когти растрепали косу, и закричавшая Страва насилу отбилась. Побледнела вдруг, ахнула. Под старым древом стояли братик Манг, добрый охотник и старуха. Глаз у них не было. Рты раскрылись в беззвучном крике. Руки Манга вдруг вывернулись и вытянулись. Охотник сломался пополам. Старуха раздулась пузырем, и все трое стали крошиться, крошиться в крикливых сорок. Загремело, загудело. Земля затряслась. Черные ели ожили. Иглы обратились смоляными клювами, ветви перелились сине-зеленым, и устремилось на Страву полчище птиц, окружив плотным кольцом. Повалилась Страва на снег и завыла, как напуганное дитя.       Долго Страва лежала, закрывшись руками, и все молила богов о помощи. Погодя птичий гомон стих. Присмирели птицы. Заскрипел снег от шагов, и Страва заставила себя открыть глаза. Прямо перед ней, всего в шаге, чернели на снегу огромные птичьи лапы.       — Ведаю, зачем пришла, хвальская дочь. Поднимись же! — послышались голоса, и, ни жива ни мертва, Страва подняла взгляд.       Сама Смерть предстала перед ней. Рогатая, огромная, ноги птичьи. Черные косы на плечах. Четыре сорочьих крыла за спиной. Три лица было у Смерти. Одно смотрело в прошлое, другое — перед собой, в настоящее, а третье — в грядущее. Пестрый хвост тянулся до самого дерева, а там... Не было более сорок. Сидели на ветвях девушки. На каждой рогами кверху был повязан черный платок, и Страва поняла — то были Веды.       — Прости меня, Всеведущая. Прости...       — За что? — хором ответили три лика. — За малодушие? Такова суть хвалов, ибо не ведают они ни жизни, ни смерти. — Смерть взмахнула крыльями. — Не ведаешь пока и ты, Страва, хвальская дочь. Коль пришла ты за моим даром, то скажи, что же предложишь взамен?       Смерть встрепенулась, и сидящие на ветвях девушки зацокали по-хвальски. Страва будто язык проглотила. Жалостливо сжала руки в кулаки. Ничего особенного она предложить не могла. Только себя саму, только свою жизнь.       — Именно, — прочла Всеведущая ее мысли, и к Страве повернулось одно из лиц. — Ты отринешь свое прошлое: свою семью, родителей, братьев. Они забудут тебя, Страва. Забудут твое имя, как и ты забудешь их, и так ты изведаешь прошлое.       Повернулось к Страве другое лицо.       — Ты отринешь свое настоящее. Не разделишь ложа с мужчиной. Не познаешь любви. Не взрастишь семя в своем чреве и никогда не породишь дитя, Страва. И тогда познаешь знаки нынешнего.       Повернулось к Страве последнее лицо Смерти.       — Ты отринешь свое будущее и тогда познаешь грядущее всего живого. И в смерти, и в жизни, ты будешь служить мне, Страва! Такова цена моего дара!       Грозно говорила Мора. Пугала своими огромными всевидящими глазами, и смешавшаяся Страва жалостливо посмотрела на сотни девушек, сидевших по ветвям. Ужели каждая из них принесла подобный дар Смерти? Да. Веда говорила об этом, говорила с самых давних пор, и Страва знала — однажды ей придется отречься от всего, от себя самой. Жаль стало родных, жаль стало неродившегося дитя и собственной жизни, но Страва задавила в себе боязливую нерешительность. Не для этого она проделала длинный путь, не для этого пришла в Лес жизни. Покорно Страва склонила голову и протянула лунный серп Смерти.       — Более не будет Стравы. Будет новая Веда, — вкрадчиво прошептала Смерть, принимая серп. Почувствовала Страва, как головы ее коснулась рука. — Ты можешь отказаться, если боишься.       — Нет, Всеведущая. Даруй хвалам свою милость, как сделала это однажды! Как было и будет, — прошептала Страва, и Смерть срезала с нее прядь волос.       Обратилась прядь длинным сорочьим пером, и перо исчезло в могучих крыльях Смерти.       — Ты можешь отказаться, — повторила Смерть, хватая Страву за руку.       — Нет, Всеведущая. Даруй хвалам свою милость, как сделала это однажды. Как было и будет.       Страва прикусила губу. Серп рассек ладонь, и алые капли упали на снег. Уговор скрепился кровью, и тогда Смерть отрезала косу со своей головы. Обратилась коса черным платком, и покрыл тот платок голову Стравы.       — В последний раз я повторяю: ты можешь отказаться, хвальская дочь.       — Нет, Всеведущая. Даруй хвалам свою милость, как сделала это однажды. Как было и будет, — прошептала Страва, отказывая в третий раз.       Завязался платок рогами вкруг ее головы. В лоб Стравы уперся длинный птичий коготь, и слетела с него искра. Страве явилось первое видение.       — И ты готова на последний шаг?       Последний... Об этом Веда не говорила. Не говорила! Страва прижала руку к губам. Ужас пронзил ее насквозь, но от этого последнего шага она отказаться не могла. Ни в коем случае. Иначе покинет хвалов милость Моры, а этого не могло случиться.       — Да, Всеведущая.       Четыре крыла накрыли Страву плотной тенью, и сорочий цокот заполонил собой Лес жизни. И в Лесу том исчезла Страва. Родилась новая Веда.

***

      Старая ведунья хрипела. Кожа ее позеленела, пошла вся пятнами. Щеки впали. Лишь во взгляде теплился слабенький огонек жизни. Заслышав скрип, старая Веда обернулась на дверь.       — Ах... — Ухватилась она за покрывало. — Прости меня. Не сказала я тебе... Смерть огородила Веду от всех богов, даже от себя. Веда может постареть, заболеть, но ничто... Ничто не может лишить Веду жизни. Даже сама Смерть. Только другая, новая Веда способна на это. Не бойся. Так положено. Так дòлжно.       В полумраке блеснули лунный серп и слезы, пробежавшие по щекам. Тень проползла по стенам избы и склонилась над старой ведуньей.       — Сороки постоянно кричат — зовут. Даруй мне избавление. Во имя Матери-прародительницы и Моры Всеведущей.       Рука легла на лоб старой ведуньи и пригладила седые сбившиеся в ком волосы. Покорно ведунья прикрыла глаза и в последний раз прошептала молитвы на тайном языке.       — Пусть твой полет будет легок, Марика, дочь Куны.       — Марика... — блаженно протянула ведунья, словно вспомнила о чем-то важном. — Мое имя! Марика... Ма-а-арика.       Раздался сдавленный сип. Острие мягко вошло в плоть, прервав жизнь старой Веды. Иссохлась старуха. Кровь ее обратилась птичьим пухом. Ноги черными лапами, и из-под покрывала вылетела сорока. Хлопнула она крыльями и, застрекотав, улетела в раскрытую дверь, а после вышла и она — новая Веда.       Перед хвалами из избы показалась молодая девушка. Без имени, без рода. Без прошлого и без будущего. Все ее знали, а вспомнить толком никто и не мог. Даже мать родная, даже братья. Гордо кривились рога от повязанного самой Морой черного платка — знака милости Всеведущей, знака Веды. Подняла Веда над головой лунный серп, и, восхваляя Мать-прародительницу и Смерть Всеведущую, побрела по улицам. В темноте за ней шелестели крылья и мерещилась тень. Трехликая, двурогая.       — Благая весть — Веда с нами есть! — шептали вышедшие на улицы хвалы.       — Цок! — приветствовала новая Веда хвальское племя.       — Цок, — приветствовали новую Веду хвалы.       Что хвалы, что сороки, подумалось новой Веде.