Семь дней Уильяма Конради

Стояла глубокая ясная ночь. Две фигуры остановились напротив старого пятиэтажного дома. На улице слабо светили желтые фонари, слишком пыльные и тусклые, чтобы должным образом осветить лица незнакомцев, внимательно глядевших друг на друга. На соседней лавочке сидел один из тех бездомных, которых жены выставляют из дома за измену, и те кочуют с одной лавки на другую в надежде, что в скором времени жена сжалится и позовёт обратно. И вот, вытягивая из горла бутылки дешевое и тёплое, как моча, пиво, он внимательно смотрел то на одного, то на другого. Первый был высок и облачен во все чёрное. Из-под широкого капюшона слабо колыхались на ветру волнистые каштановые локоны, а глаза, бездомный мог поклясться, отсвечивали красным. Его голос был низкий, спокойный, но лился из его уст словно яд, словно желчь, словно отрава, которая мгновенно погубит каждого, кто не заткнет вовремя уши руками и не уберется восвояси. Генри, так звали бездомного, несмотря на собственные предостережения, закрывать уши руками не торопился, потому что «ядовитый» голос был усладой для слуха. Он точно змей-искуситель, противостоять которому нет сил. Торопливо влив в себя дерьмовое на вкус пиво, он быстрым жестом протер рот ладонью и перевёл взгляд на второго. Он был немного ниже и облачен во все белое. То ли от выпитого, то ли от врожденной близорукости, Генри казалось, что на голове у этого странного парня полыхает огонь. Волосы нормального человека не могут быть рыжими настолько. От незнакомца исходил благородный свет и теплая аура, к которой хотелось прикоснуться руками, прильнуть всем телом или просто скрутиться вокруг него, словно змея, и положить голову на его плечо. «Ты что, спятил?» — одернул он себя и резко закрыл глаза, принимая вид мирно спящего человека. Ангел и дьявол одновременно скосили на него взгляды, а затем вновь вернулись к дискуссии. — С каких это пор небеса стали заниматься благотворительностью? А как же железное правило «спасения достойны лишь те, кто его заслуживает»? — язвительно осведомился Дазай. — Небеса испокон веков спасают человеческие души, — спокойно ответил Чуя, нацепив на лицо маску благородного равнодушия и терпения. Вот уж что было ему крайне необходимо. Оставаясь предельно осторожным перед старым знакомым, он неловко прочистил горло и высоко задрал голову, всматриваясь в темные окна в домах. Свет горел только в одной комнате. Чья-то грузная фигура тяжело расхаживала по комнате в широких выцветших семейниках, белой растянутой майке и с тарелкой спагетти в руках. Он жадно поглощал еду и громко над чем-то хохотал. Видимо, смотрел глупое американское ток-шоу, за которыми так любят коротать свои вечера люди после работы. Внимательно наблюдавший за его действиями Дазай почесал подбородок и вдруг расплылся с хитрой улыбке. — Испокон веков, говоришь? Чуя закатил глаза. — Почему я должен перед тобой оправдываться? Сегодня утром имя этого человека появилось в моем списке. И сколько бы ты ни шипел, — Накахара щёлкнул пальцами, делая тусклый свет в уличных лампах еще темнее. Улица погрузилась в легкий мрак. Якобы посапывающий на скамье Генри поежился, крепче прижимая к груди пустую бутылку, — я все равно сохраню его жизнь. «Я не сплю, парни! — кричал он мысленно. — Имейте совесть, идите спорить в другое место. У меня холодок от вас по всему телу. Ангел милостивый!» Накахара, словно что-то услышав, вновь растерянно оглянулся. Дазай тем временем, хрипло засмеявшись, вытащил черную как смоль тетрадь и небрежно потряс ею в воздухе. — Какое совпадение, мой небесный друг, — он призывно облизал губы. — Этот увалень есть и в моем списке. Чуя крупно вздрогнул. Дазай, заметив его потрясение, самодовольно хмыкнул. — Как… такое возможно? — только и смог выдавить ангел, после секундного замешательства. — А вот этот вопрос уже не ко мне. Я всего лишь скромный исполнитель, — так же наигранно скромно ответил Дазай, хищно сверкнув красными глазами. — Однако столь странное совпадение все сильнее подхлестывает меня просмотреть жизненный цикл этой души. Резко развернувшись, он обвел взглядом безлюдную тихую улицу: небольшой парк, откуда доносилось кошачье шипение и собачий лай; закрытый кафетерий, вывеска которого выглядывала из-за угла соседнего дома; вновь деревянную скамью, на которой, прикидываясь спящим, лежал Генри. Несмотря на еще три свободные скамьи рядом, Осаму Дазай отчего-то решил присесть именно на нее. Оставив позади потрясенного ангела, который активно сканировал глазами свою тетрадь на наличие ошибок, он сбросил ноги Генри вниз и плюхнулся на скамью. В отличие от Накахары, он был полностью спокоен. Ситуация, скорее, его забавляла, предвещая веселые деньки и разнообразие в рутинной работе. Он закинул ногу на ногу, вальяжно откинулся на деревянную спинку, сбросив с колен подол плаща, и неторопливо раскрыл тетрадь. — Итак… Его зовут Уильям Конради. Конради? — Дазай почесал голову. — Еврей? Что ж… одним больше, одним меньше. — Чем подземному миру так не угодили евреи? — справился Чуя, отойдя от шока. — Ответный вопрос, мой крылатый друг, чем они не угодили вам, раз вы позволили им погибнуть в таком количестве? Справляли на небесах день рождения крупной шишки? — он хохотнул. Накахара презрительно фыркнул. Не дав тому и рта раскрыть, Дазай продолжил. — Этой душе тридцать два года. Он в разводе, двое детей, которые на данный момент проживают в Новом Орлеане со своей матерью и ее богатеньким любовником. Эта душа несет в себе гомосексуальные наклонности, о которых спустя десять лет брака прознала его супруга. — Прекрати называть его «этой душой», — Чуя согнул длинные тонкие пальцы, изображая кавычки. — У него есть имя. «Из какой психушки сбежали эти двое? — Генри слабо накренил голову, чтобы незаметно почесать нос, на который так и норовил сесть один из комаров, кружащий над дорожной лампой. — Неужели они не видели, как еще пару минут назад я распивал тут пиво? Насколько надо быть эгоистичными, чтобы столь нагло игнорировать чужое присутствие?» — Ладно-ладно, слушаюсь и повинуюсь, — Дазай отвесил Накахаре низкий поклон, не сдержав очередную издевательскую усмешку. — Уильям Конради должен умереть сегодня. Ровно в три ночи. Я бы тебе уступил, но ненавижу нечетные числа, — сокрушился он, трагично коснувшись лба. — Я бы спросил, на самом ли деле ты хочешь его забрать лишь из-за того, что тебе не нравится нечетное число в твоем дневнике, но, зная тебя столько веков… — ярко-голубые глаза превратились в две узкие щелочки, — понимаю, насколько этот вопрос глупый и наивный. — Не будь так резок, Чуя! Даже у дьявола есть сердце! — он похлопал Генри по колену и, задумавшись на миг, медленно поднялся со скамьи, обошел напряженного Накахару и остановился за его спиной, нависнув тяжелой тенью. — Давай заключим сделку? — Сделку с дьяволом? Не смеши меня, — слишком резко ответил Чуя. Дазай, нисколько не обидевшись, намотал на палец длинный рыжий локон и коснулся его губами. — Ты ведь знаешь, что, несмотря на свою природу, тебя я никогда не стану обманывать, — и без того низкий голос опустился до шепота. — Кто-то ошибся на небесах или… — Кто-то перегрелся в дьявольском котле! Дазай улыбнулся. — В любом случае, у меня нет желания выяснять, кто накосячил. — В моем дневнике написано, что Уильям ровно через два года изобретет вакцину, которая спасет миллионы жизней. И не лги мне, Осаму, что ты ничего об этом не знал. Каждый раз тратишь столько времени, говоря о доверии, взаимоуважении… понимании, — Накахара грубо схватил его волосы, заставив низко наклониться. — Ты правда думаешь, что после случившегося я все еще буду доверять тебе? Дазай нахмурился. Впервые за время их встречи глумливая ухмылка сошла с его лица, обнажив истинные эмоции. Красный свет погас в его глазах, явив накахаровскому взору печальные карие глаза. — Почему ты так строг, Чуя? — спросил он. — А как бы ты поступил на моем месте? — Не кончал бы жизнь самоубийством! — прошипел он, грубо пихнув Дазая в грудь. — Я хотел быть ближе к тебе, — ответил он, попятившись назад. Чуя горько улыбнулся. — И что, стал? — Дазай промолчал. Чуя тяжело вздохнул и покачал головой. Со второго этажа раздался громкий детский плач. В квартире загорелся свет. Генри вжимался лицом в скамью, тихо хлюпая носом. — Я думал, что рано или поздно небеса простят тебя и позволят вознестись. Но ты… — его лицо исказилось в гримасе гнева. — Вместо того, чтобы вымаливать прощение, стал так жесток, что небеса ядом плюются при одном упоминании твоего имени! «Если они отыгрывают сцену, я определенно на нее приду», — подумал Генри. Дазай покачал головой, накрыл голову капюшоном и развернулся вполоборота. Губы растянулись в ухмылке, а глаза вновь вспыхнули красным, явив дьявольскую сущность. — Молить о прощении? Увольте, — он хрипло засмеялся. — За что я должен просить прощения, скажи на милость? О, я был бы рад попасть на небеса, — бледные пальцы потянулись к накахаровским губам и слабо надавили, оттягивая вниз, — чтобы вырвать каждое ангельское сердце и сделать из них прелестное ожерелье. Чуя дернул головой. Дазай улыбнулся. — Знаешь… а давай, — ответил ангел. — Соглашению быть. Как насчет недели? — Недели? — Дазай задумчиво поскреб подбородок и звонко щелкнул пальцами. — Отлично! — горячие руки обвились вокруг шеи Накахары. — Обожаю доводить людей до самоубийства. — Это мы еще посмотрим…

*** День 1 О специфичных вкусах Уильяма Конради Время 12:47

Как и обусловились, начиная с прошлого вечера, ангел и дьявол стали пристально наблюдать за объектом сделки. Конради человеком казался скучным и заурядным. Проснувшись поутру, первым делом он сбросил одеяло, проверил телефон и, тяжело потянувшись, встал на ноги. Его походка была медленная, сонная, а круглое, опухшее от выпивки лицо было перекошено от острой боли в висках. Конради, оказавшись на кухне, разочарованно потряс пустую бутылку и, влив в себя остатки со дна, швырнул ее в урну под раковиной. Дазай и Чуя, полностью скрыв свое присутствие, ходили за мужчиной по пятам, время от времени заглядывая ему через плечо. «Ты никому не нужен, — тихо прошептал ему на ухо Дазай. — Почему бы тебе не разбить эту бутылку и не перерезать себе горло?» Конради, моющий руки под краном, вздрогнул и быстро выпрямился. Его взгляд упал на пустую бутылку, выброшенную им же пять минут назад. «Возьми себя в руки, Уильям. У тебя двое замечательных детей, которые, несмотря ни на что, продолжают искренне любить тебя», — нежным голосом проговорил Чуя. Конради, вспомнив что-то, улыбнулся. Дазай демонстративно закатил глаза. Он и не думал, что битва окажется легкой. Накахара не любил проигрывать, а уступать — тем более. Что ж… игра становится все интереснее. Однако Дазая интересовала не столько победа, сколько само участие. В последнее время люди стали слишком депрессивны, апатичны и зациклены на себе, думал он. Их сила воли была настолько хрупка, что стоило слегка надавить на больные точки, как те тут же бросались лишать себя жизни. До чего ничтожные существа! Конради Дазай пророчил ту же судьбу. На своем веку он повидал немало и немало людей столкнул с обрыва. При редких встречах Накахара, бывало, спрашивал у него, чувствует ли он вину. И Дазай честно отвечал — нет. Люди вызывали у него жалость когда-то, очень давно. Право, никто не рождается с инструкцией в руках. И, часто смакуя вопрос бывшего возлюбленного, он приходил к выводу, что современность абсолютно ему не импонирует. Люди стали слишком слабы. Эмоционально, духовно, морально. Прежде ему доставляло несказанное удовольствие днями и ночами подговаривать душу сдаться. Он искренне проникался уважением к тому, кто боролся с тяжелой хворью и со всеми бедами, стойко не подпуская подстерегающего у порога дьявола к изголовью кровати. До чего прелестные были времена! Одна душа стоила сотни современных. Телефон в кармане Уильяма завибрировал. Дазай склонил голову, всматриваясь в текст. Спустя секунду с его губ сорвался тихий смешок. Накахара, излучая недовольство тоннами, сложил руки на груди. — Что ты там увидел? — Вскоре ты сам все увидишь, — дьявол заговорщически подмигнул ему и потер в предвкушении ладони.

День второй Время 15:03

Здание, в которое вошел Уильям, Накахаре показалось странным и смутно знакомым. Охранник у входа, разодетый во все черное, лениво листал свежую газету, попивая горячий кофе с кексами. Увидев на пороге Конради, он едва удостоил его взглядом. Скорее, его молчаливый угрюмый взгляд сам по себе был приглашением. Уильям что-то неловко пробормотал и поспешил ретироваться с его глаз, напоследок нервно оглянувшись назад, словно ожидая слежки. — Камилла давно ожидает тебя, — бросил мужчина в черном ему в спину и вновь вернулся к скучной статье в газете. Конради слабо улыбнулся и кивнул в знак благодарности. Чем дальше они углублялись в узкий мрачный коридор, тем громче становились стоны, раздающиеся за закрытыми дверями. Чуя, едва осознав, куда их привел Уильям, покрылся красными пятнами. Дазай выглядел крайне довольным. И сложно было сказать, что именно стало причиной веселья дьявола. Место, в которое тайком прибыл Конради, или пунцовое лицо Накахары, идущего напротив. — Чувствуешь этот запах? — прошептал он, наклонившись над Чуей. — Пахнет грешниками… — Замолчи… — не слишком убедительно ответил он, накрыв ладонью участок на шее, которого коснулось горячее дыхание дьявола. Тем временем Уильям уверенно шел вперед, быстро преодолевая один коридор за другим, словно бывал в этом месте с дюжину раз. Обстановка вокруг казалась вычурной, бросающейся в глаза и чрезмерно кричащей. На бордовых стенах висели небольшие лампы, накрытые красным абажуром, картины дешевые, незапоминающиеся. Под ногами старые ковры, где-то стертые временем, пыльные люстры, дающие тусклый приглушенный свет, наверняка чтобы гости, наткнувшись друг на друга в коридоре, не испытали неловкость, разглядев знакомые лица. — Ты опоздал на две минуты, — раздался властный, холодный голос за приоткрытой дверью. Уильям нервно облизал губы и странно улыбнулся. — Камилла, радость моя… — Заткнись! — рявкнула она повелительным тоном. Дазай присвистнул и, оглядевшись с ленцой, упал в кожаное кресло, стоящее в другом конце комнаты. Закинув ногу на ногу, он подмигнул Накахаре, похлопав себя по бедру. «Присаживайся», — прошептал он одними губами. Чуя, проигнорировав пошлое подмигивание, скромно присел на край кровати и поправил белоснежные одеяния. Дазай раскрыл было рот, собираясь вновь вогнать ангела в краску, как его внимание привлекла Камилла, сбросившая ярко-красный шелковый халат с плеч. Уильям в восторге потянулся было к ней руками, однако девушка, нисколько не изменившись в лице, ловко хлестнула его плетью по пальцам. Конради взвыл от острой боли. На мутных зеленых глазах выступили слезы, лицо покраснело. — Раздевайся, — приказала она. Дазай завороженно смотрел на стройные ноги, обтянутые тонкими черными капронками. Стук ее высоких каблуков и свист плети грел дазаевский слух. Подперев подбородок рукой, он прикусил мизинец и слегка подался вперед, восхищенно наблюдая за каждым ее действием. Конради уже стоял на четвереньках с собачьим ошейником на горле и кляпом во рту. При виде рыхлого тела мужчины Осаму скривился и мысленно посочувствовал Камилле. Интересно, думал он, сколько подобных Уильяму извращенцев эта женщина обслуживает в течение дня? Однако, рассуждая рационально, что плохого в подобном заработке? Ведь не Камилла сейчас стоит в унизительной позе с каменным стояком и молит душить ее сильнее. Чертов Конради. Ад нуждается в таких отбросах, как ты. Дазай резко поднялся с кресла и присел на корточки перед Уильямом. «Попроси ее душить сильнее, — ласково прошептал он. — Тебе ведь нравится это состояние? Нравится находиться на грани, я прав?» Молчавший доселе Чуя тяжело поднялся с кровати и, метая молнии из глаз, остановился напротив, намеренно задев Дазая плечом. «Камилла, ослабь хватку», — словно роняя куски льда, проговорил он. — Сильнее! — прохрипел Конради. Его лицо побагровело, а глаза налились кровью. Он мелко затрясся, испытывая огромное удовольствие от умелых рук Камиллы и ошейника, сдавившего горло. Увидев выражение его лица, Дазай в отвращении поморщился и закрыл накахаровские глаза ладонью. Тот слабо дернулся, холодная ладонь легла поверх дазаевской. Быстро придя в себя, он мягко оттолкнул его и покосился на ошейник. — Он задыхается? Кажется, ему не хватает воздуха. — Брось, все в порядке, — уверил Осаму, невинно пожав плечами. Длинные пальцы прошлись по черной коже ошейника и железным заклепкам на нем. Конради издал полустон-полукрик. На лбу и шее выступили крупные вены от напряжения, глаза закатились, зрачки ушли под верхние веки. — Только посмотри, как ему хорошо. Какой ты ангел, если прервешь его в такой момент? — Я и смотрю! Он задыхается! — рыкнул Накахара, резко схватив дьявола за рукав черного плаща. Уильям в ту же секунду жадно вздохнул, словно до этой поры кто-то перекрывал ему кислород. Чуя помрачнел, Дазай невинно улыбнулся. Конради затрясся всем телом и завалился набок, все еще вздрагивая от оглушительного оргазма. — Интересно, каково это понимать, что кончил под пристальным взором ангела и дьявола? — спросил Дазай. — Ах да, он ведь еще не знает. Я непременно ему об этом расскажу! — Расскажешь. Когда придет его час. — И он уже близок, любовь моя, — Дазай улыбнулся. Чуя брезгливо перешагнул через тело тяжело дышащего Уильяма и презрительно фыркнул. — Я явился только чтобы повидать тебя, — тихо произнес он в спину отдаляющегося Накахары. Тот замер. — Неужели ты не удостоишь меня хотя бы скупой улыбкой? Неужели я так сильно разгневал тебя, что даже спустя сотни лет ты продолжаешь упрекать меня в одной ошибке? Камилла отбросила плеть в сторону, стянула обувь с ног и завалилась на кровать. Пошарив рукой под подушкой, она достала телефон, не обращая внимания на мельтешения Конради. Тот бегал по комнате, собирая разбросанные вещи и осыпал девушку комплиментами, от которых та морщилась и закатывала глаза, ожидая, пока мужчина наконец покинет ее. Чуя неотрывно следил за ним глазами. А затем произнес очень тихо: — Неужели ты еще не понял? Я не паду, а ты не вознесешься. Небеса презирают тебя.

День третий Уильям Конради проводит вечер с любовником бывшей жены

Стивен Кэмпбелл был хозяином роскошного трехэтажного особняка и новенького красного Ламборджини, которым он планировал порадовать бывшую миссис Конради на ее тридцать второй день рождения. Эллен, несмотря на возраст, выглядела намного моложе, что многих сбивало с толку. Сам Конради частенько шутил, что за годы совместной жизни та испила из него все жизненные соки, за счёт которых теперь и процветает. Порой он называл ее кровопийцей, временами гарпией, а в моменты пребывания в хорошем расположении духа — продажной сукой. Он свято верил, что Эллен подкупилась деньгами любовника и дело было вовсе не в его странных наклонностях. Уильям Конради обвинял всех в своих проблемах, кроме себя самого. Он верил, что после смерти ангелы будут сражаться за его душу, а дьяволы станут плеваться ядом и обходить его стороной. Чистою душой люди, как правило, очень несчастны, думал он, представляя себя в роли главного агнца. Любимым занятием Конради было представлять, как Эллен, обливаясь слезами, сидит у порога его маленькой квартирки и молит о прощении. И он, великий агнец, прощает ее, несмотря на измену, которой бывшая супруга некогда разбила его сердце. Дазай, считывая чужие мысли, искренне веселился. Забавлял его их эгоизм и то, как проворно Уильям отгонял мысли, в которых именно он был застигнут врасплох во время измены. Если часто представлять мысли в обратном порядке, то рано или поздно исказятся любые факты. Даже самые достоверные. И нынче идущий по пятам Конради Чуя недоумевал, на самом ли деле тот позабыл, как супруга поймала его в крохотной спальне, со страпоном в заднице и кляпом во рту. — Страх приводит мысли в смятение, — бархатным голосом прошептал Дазай. — И чего же так боится Уильям? — спросил Чуя. Дазай шел с противоположной стороны. Этим утром он был особенно весел. В одной руке он держал красное яблоко, которое подбрасывал в воздух, а во второй покоилась ненавистная Накахаре черная, как сама смерть, тетрадь. Ангел фыркнул и быстро отвел взгляд. День занимался теплый, и потому, сбросив все излишки одежды, он оставил на себе лишь белоснежную рубашку и светлые брюки. Дьявол мерно постукивал пальцами по тетради и слабо улыбался, зная, какую неприязнь испытывает Накахара к предмету в его руках. Время от времени, стоило ангелу отвлечься на мысли Конради или оглянуться по сторонам, пронзительный томный взгляд тут же обращался на него. Дьявол жадно разглядывал стройную фигуру, изящные длинные пальцы и огненно-рыжие волосы, которые он столь безмерно любил при жизни. Собранные в высокий хвост, они стекали по его плечам, по напряженной спине и спадали вниз до самых бедер. Он едва подавил желание протянуть руку и по старой привычке схватить волнистый локон пальцами. — Оказаться никем в глазах детей. Какой бы грешной ни была его душа, в ней сокрыт страх. Накахара посмотрел на него нечитаемым взглядом и пожал плечами. — Странно, что ты не опошлил и это, — пробубнил он. Дазай хохотнул и отвесил шутовской поклон. — Эта душа сама загонит себя в могилу. Мне и не нужно растрачивать слова. Конради тем временем остановился напротив высокого особняка. Его лицо было искажено гримасой гнева. Кулаки яростно сжаты, а глаза пылали такой ненавистью, что любой проходящий мимо ненароком подумал бы, что Уильям готовится совершить убийство. Убивать, однако, он никого не собирался. Но одна лишь мысль, что ему придется вновь встретиться со Стивеном Кэмпбеллом, вызывала у него острый приступ паники и гнева. Возможно, то был стыд. Возможно, предполагал он, Эллен давно растрепала Стивену причину развода. Такие суки, как она, не могут молча хранить секреты. Даже несмотря на то, что сам Стивен никогда не поднимал этой темы и был крайне вежлив с Уильямом, его взгляд говорил об обратном. В голубых глазах Кэмпбелла читались смешинки. И Конради готов был поклясться жизнями обоих детей, что ему это осуждение в глазах отнюдь не показалось. Сам того не осознавая, вскоре Конради стал испытывать стыд в присутствии любовника жены. — Уильям! — донесся звонкий мужской голос. Все трое обернулись. Краски схлынули с лица мужчины. Он натянул дежурную улыбку и вяло кивнул Стиву, быстро идущему в его сторону. Эллен поставила лишь одно условие, которое Конради обязывался соблюдать, чтобы раз в месяц видеться с детьми: все встречи проходят под надзором ненавистного Кэмпбела. «И как эта старая гарпия умудрилась подцепить такого парня?» — подумал он, опуская руки в карманы стертых от стирки джинс. С другой стороны, он был счастлив, что встретил его именно Стивен, а не его мегера-жена. — Давно не виделись, Стив, — ответил Уильям, в секунду став другим человеком. Его лицо сияло добродушием и располагающей улыбкой. Идущий с правой стороны Дазай вдруг наклонился и тихо прошептал Конради в ухо: «Только взгляни, с каким высокомерием он на тебя смотрит. Мысленно он порицает тебя, Уильям. Осуждает и презирает. Улыбается в глаза, а в душе глумится небось. Эллен все ему рассказала. Все… — Уильям остановился. Улыбка сошла с его лица. А глаза вновь сделались такими, точно волна безумия захлестнула рассудок. — В твоем кармане, Уильям, отличный перочинный нож. Почему бы тебе не перерезать ему горло? Выколи его голубые глаза! Разве не видишь, как он глумится над тобой?!» «На первом этаже твоя дочь, твоя милая Дженни, играет с куклой, которую ты подарил ей пару недель назад, — не глядя на Конради, с холодной отстранённостью молвил Чуя. — Что станет с бедняжкой Дженни, если она увидит, как ее любимый отец убил человека? Простишь ли ты себя после этого?» — Нет… Не прощу, — шепотом протянул Уильям, покрывшись испариной. Он ослабил ладонь и перочинный ножик выскользнул из его потных пальцев, вновь упав в глубокий карман штанов. Не только особняк был огромен, но и двор, посередине которого стоял огромный надувной бассейн. В нем плавали детские игрушки и спасательный круг. Уильям подумал, что с радостью окунулся бы в него, до того стояла невыносимая жара. Высокие стены забора, выстроенные из красного кирпича, обвивали лианы. Вдоль тянулись кустарники и темно-красные розы, которые так любила Эллен. Уильям, едва завидев их, тотчас загорелся желанием спалить всю живность вокруг. Но этим утром ему чудилось, что сам ангел нашептывает ему не совершать глупостей. И Уильям не собирался.

День четвёртый. Ангел отвергает дьявола.

Конради не любил выбираться за пределы своего маленького городка. Он ненавидел шум, жару и тесные транспорты, в которых было не развернуться. Полгода назад некий офицер Джименс лишил Уильяма водительских прав за вождение в нетрезвом виде. Хотя сам мужчина уверяет, что Джименс точил на него зуб из-за необдуманного хамства с его стороны. Как бы то ни было, это не отменяло факта, что Конради был лишён прав и потому не мог сесть за руль. Весточка о кончине отца пришла ему ещё вчера, однако он не торопился покупать билеты в другой конец мира, чтобы почтить память старика, денно и нощно поколачивавшего его мать при жизни. На самом деле, Уильяму и на это было плевать, он просто-напросто не хотел покидать родные стены и Камиллу, к которой у него была запись именно на этот день. Кто же знал, что сама Камилла была в восторге, что ей удастся отдохнуть от этого извращенца хотя бы одну неделю. Девушка старалась не осуждать своих клиентов, но тем не менее двуличность Конради вызывала у неё отвращение. В автобусе, как назло, на полпути сломался кондиционер. Солнце лениво ползло по небу, а безоблачная жестокость заставляла мужчину мысленно выть, словно зверя в ловушке. Люди столпились вокруг: горячие, потные и дурно пахнущие. Кто-то потерял сознание от жары, кто-то выглядел так, словно вот-вот выплеснет содержимое желудка на пол. Крупногабаритная женщина, сидевшая ближе всех к Уильяму, плотно прикрыла окно и принялась обмахиваться веером. Конради представил, как достаёт свой перочинный нож и выковыривает этой суке глаза. Все как обычно. Уильям Конради мог только представлять. Все его «великие, выдающиеся» поступки, как правило, происходили лишь в его голове. Он бросил выразительный взгляд на женщину. Веер на мгновение замер в ее белых, точно давно не видевших солнца, руках. Тонкие губы, накрашенные в ярко-красную помаду, изогнулись в кривой усмешке. «Что ты мне сделаешь, евнух?» кричали ее глаза, а губы продолжали улыбаться. — Тупая вредная сука… — прошептал он, проиграв немую перепалку. Уильяму все было в тягость. Порой его изнуряли одни мысли о делах, которые ему еще предстояло сделать. Он думал, как будет принимать соболезнования от малознакомых лиц либо от дальних родственников, которых на дух не переносил. Особенно старуху Милли, которая приходила оплакивать каждого третьего в деревне за небольшую сумму. Чаще ее услугами пользовались семьи, в которых умирал какой-нибудь пьянчуга, тиран, любитель посквернословить или просто моральный урод. Плакать над их телами никто не желал. Дочери стояли каменными изваяниями, а жены выглядели так, словно вот-вот плюнут почившему в лицо. Уильям не то чтобы ненавидел своего отца, однако и любви к нему не питал. А больше всего ему не хотелось в этот день слушать старческий шепелявый голос Милли, которая непременно станет колотить себя в грудь и орать на весь дом, каким хорошим человеком был погибший и как много потеряет этот мир с его уходом. «Надеюсь, эта старая маразматичка отправится к праотцам», — подумал Конради, испепеляя взглядом женщину у окна. Дьявол, сидевший на крыше автобуса, сложил ноги в султанской позе, закрыл глаза, а затем расплылся в довольной улыбке. Накахара, остановивший взгляд на заостренных дазаевских клыках, цокнул и отвернулся. Конради разочаровывал и вгонял его в краску с самого утра. — Ну и словечки у этого парня! Ну и мысли! — наигранно поразился Дазай, схватившись за сердце. — Из ушей моих течёт кровь! Из глаз обжигающе горячие слезы! Мои чресла… — Боже милостивый, заткнись! — Накахара спрятал лицо за ладонью, качая головой. Дьявол заправил волнистые локоны за ухо и обернулся, подставляя лицо под тёплый летний ветерок. Погода была тёплая, солнечная, располагающая к прогулке. Однако, если дьяволу, со всеми удобствами расположившемуся на крыше автобуса, было комфортно, то Конради запекался в салоне, словно праздничная индейка. И мысли его были так черны, отчего Накахара сам начинал закипать от злости. Бледная кожа покрывалась пунцовыми пятнами, а кулаки он сжимал так сильно, что костяшки белели на руках. А злил его не столько Конради, сколько всепонимающая ухмылочка на дьявольских устах и совсем не сочетающийся с ней внимательный взгляд карих глаз. — Я обещаю никому не рассказывать, — шёпотом проговорил Дазай, приложив изящный палец к полным губам. Накахара фыркнул. — Разок можешь его поколотить. — Ангелы не занимаются подобным, — сдержанно ответил тот, слишком громко прочистив горло. — Ты слишком вспыльчив для ангела, — Дазай подпер подбородок одной рукой, уперевшись острым локтем в согнутую ногу. — Вздор! — Да чтоб мне трижды вознестись, раз лгу, — засмеялся дьявол. — Ты всегда был таким. Эмоциональным, вспыльчивым, местами… — он высоко приподнял бровь, устремив на Накахару выразительный взгляд, — агрессивным. И смерть тебя ничуть не изменила. Ангел раскрыл было рот, но автобус внезапно затормозил. Из салона раздались крики, бурчание и брань. Накахара, не устояв на ногах от столь резкого торможения, всем телом подался вперёд. Дьявол раззадорил его так сильно и так умело, отчего тот и думать забыл о крыльях, которые мог расправить за долю секунды и не впадать в глупое положение, в котором оказался нынче. Дьявол всюду остается дьявольски хитер и коварен. Именно коварством Накахара считал тот факт, что Дазай протянул обе руки и заключил его в объятия, не позволив упасть. Все-таки, каждое слово, каждое действие, каждый вздох Осаму Дазая несли в себе потаенный смысл. И как правило, никому не суливший хорошее. — Твои мысли тяжелее, чем ты сам, — прозвучал мягкий голос над накахаровским ухом. Чуя покрылся мурашками, почувствовав тёплое дыхание на коже. Дазай, в отличие от него, был обжигающе горяч, словно всего секунду назад вынырнул из адского котла. Ему мерещилось, что его собственная кожа покрылась ожогами и волдырями от жара, что исходил от дьявольского тела. Он плавился заживо, не мог вздохнуть от раскалённого воздуха, а голова пошла кругом. — Ублюдок… — прохрипел он, мазнув пальцем по мертвенно бледной коже. Дазай прикусил губу, наблюдая за инеем, на миг расцветшем на его запястье. — Все порицаешь меня, — хриплый голос опустился до шепота. — Обвиняешь в грехах прошлого, непоколебимо твердишь о ненависти, но прижимаешься ко мне так отчаянно… Лгут твои уста или тело, любовь моя? Накахара надолго прикрыл голубые глаза, сокрушенно прислушиваясь к ругани из салона автобуса. Конради не контролировал себя в высказываниях и яростно на кого-то ополчился. «И снова Уильям выставил себя в дурном свете», — устало подумал он, изо всех сил вцепившись зубами в дазаевский палец. Дьявол скривил губы в улыбке, с трудом подавив болезненный вздох.

День пятый. Уильям Конради провожает отца в последний путь.

Деревня, в которой много лет назад родился Уильям, мало чем изменилась за последние пять лет. Кто-то срубил дубовое дерево на старенькой остановке, превратив его в круглый пенек, куда садился каждый третий, ожидавший редкий автобус в город. Кому не повезло прийти раньше остальных, тот околачивался рядом, нервно поглядывая на часы. Некий увалень год назад въехал в небольшой навес, под которым была оборудована деревянная скамья. Навес поначалу перекосило набок, а спустя еще два дня он полностью рухнул, подмяв под себя двух мужчин, прячущихся от обеденного солнца. Те, благо, не пострадали, однако развалившийся год назад навес так и лежал по сей день. Разве что кто-то растаскал все целые кирпичи, оставив лишь груду хлама. Глядя на огромный пенёк посреди улицы, Уильям вспоминал своё детство. Давно, ещё десятилетним ребёнком он взбирался на это могучее дерево и так ловко орудовал самодельной рогаткой, что ругань местных жителей сыпалась на него как из рога изобилия. Но сколько бы отец ни бранил Уильяма, тому было хоть бы хны. Воспоминания о тех беззаботных днях вызвали у него секундную улыбку. — Чего застыл, остолоп? Уильям, узнавший голос женщины, мигом переменился в лице. Его кулаки напряглись, щеки покрылись красными пятнами, ноздри гневно вздулись. Конради едва сдерживал желание обхватить ее толстую шею обеими руками и придушить при всем честном народе. — А тебе места мало, чтобы обойти, а? — не удержался он. — На неприятности напрашиваешься? — Что? — поразилась женщина, замерев с огромной клетчатой сумкой в руках. Конради же, вспомнив, как она закрыла автобусное окно, обозлился еще сильнее. — Чего глазёнки разинула, говорю! Иди куда шла! — Вы только посмотрите на него! Хам! — воскликнула женщина, поправив подол цветастого платья. — И родила же какая-то дура такого ублюдка! Накахара, спрыгнувший с крыши автобуса, покачал головой и тяжко вздохнул. Дазай же мягко приземлился за спиной Конради. Ухмыляясь, он наклонился к уху мужчины. «Почему ты позволяешь ей говорить с тобой в подобном тоне, Уильям? Она не заслуживает твоего времени, твоего терпения и твоих слов. Ты знаешь, что нужно делать?» — Знаю… конечно, я знаю, — прошептал себе под нос Конради. — А что я должен делать? — Он еще и больной! Разговаривает сам с собой! — заорала она, оглядываясь на зевак, чтобы поймать больше согласных кивков. Вдруг Уильям перевёл на неё тяжелый взгляд. Его глаза стали холодны, напряженные доселе плечи расслабились. Конради громко хрустнул шеей и принялся медленно ломать пальцы, не сводя с удивленной женщины зловещего взгляда. Что-то в нем переменилось за считанные секунды, словно нечто злое и темное нашептывало ему на ухо совершить ужасное. Ужасно непоправимое. Внезапно подул ветер, подняв в воздух облако пыли. Женщина вновь схватила подол своего легкого платья, чтобы то не задиралось вверх. Ее густые черные волосы, аккуратно собранные в пучок, растрепались. Она зашлась в приступе кашля, а песок неприятно захрустел в зубах. «Бери сумку и уходи, Йошино, — Накахара подул на ее плечи, сдувая с них мелкие песчинки. — Этот человек сейчас не в себе. Уходи». Дазай, смотревший на них со стороны, улыбнулся. Женщина, последовав совету ангела, резко схватила свою сумку и, больше не проронив ни слова, удалилась прочь, оставив Конради наслаждаться победой. — Будешь знать, как мужчине перечить, жирная сука! — рявкнул он вслед, да так тихо, чтобы никто не мог его расслышать. Однако собственный выкрик вдоволь удовлетворил его. Настроение у Конради вновь заметно улучшилось. Он и думать забыл, что приехал на похороны отца. К родительскому дому он шёл неторопливо, с ностальгической улыбкой на губах. Много раз останавливался, разглядывал знакомые улицы, переулки, дома и что-то весело напевал под нос. — Исправь меня, если я заблуждаюсь, — вдруг заговорил дьявол, обращаясь к затихшему Накахаре. — Обычно ты так порывист, непоколебим, уперт, как осел, и фанатично предан своему делу… Но сейчас тебя, — Дазай остановился, опустил руки в карманы чёрных брюк и прикусил губу. Накахара посмотрел на него, однако так и не смог разглядеть дазаевских глаз под отросшей челкой. — Меня? — в нетерпении подтолкнул он. — Словно съедает червь сомнений. То бишь… Ты засомневался в… — Довольно, — он поднял руку, призывая дьявола прекратить свою речь. И тот замолк. — Я никогда не засомневаюсь в… — Ты уже сомневаешься, — перебил его Дазай. Накахара скривился. Конради ушел далеко вперед, однако они не торопились догонять его. — Я знаю тебя так долго, так давно. Знаю тебя лучше, чем ты сам. — К чему ты клонишь? — дрогнувшим голосом спросил Чуя, нервно теребя меж пальцев жухлый лист. — Видишь ли, Уильям, — Дазай обошёл Накахару и в своей излюбленной манере встал позади него. Одна рука опустилась на талию, вторая — на плечо, — совсем не тот человек, за которым хочется следовать днями и ночами, чтобы обеспечить его сохранность. Давай будем честны. Хотя бы друг перед другом. — Дазай намотал рыжий локон на палец и изогнул бровь. — Как человек, он то еще дерьмо. Если мне его мысли противны, то больно и подумать, каково тебе! Накахара молчал до тех пор, пока Конради не скрылся из виду. Возможно, ему нечего было ответить дьяволу. Возможно, он считал бессмысленным растрачивать на него слова. А возможно, Осаму Дазаю на самом деле удалось поселить сомнения в его сердце.

День шестой. Дьявол соблазняет ангела.

Это была первая ночь, когда Уильям сам, по собственной воле, отменил свидание с Камиллой. А дело было в похоронах отца, которые прошли не столь благоприятно, как на то рассчитывал Конради. В родительском доме собралось слишком много родственников, которых тот, будь его воля, непременно выставил бы за дверь. Он старался делать вид, что не замечает осуждающих взглядов, а осуждать определенно было за что. Несмотря на многочисленные просьбы больного отца вернуться обратно в деревню, хотя бы до поры до времени (т.е, до кончины Конради старшего), Уильям упорно отклонял все просьбы старика. Он оправдывался срочными делами, работой и детьми, к которым нынче не имел никакого отношения. Иногда Конради признавался сам себе, что особенно не любит стариков. Их сморщенная кожа и неприятный старческий запах вызывали у него отвращение. Он и думать боялся, как проведет столько недель, а возможно, месяцев, в компании больного, умирающего отца. — Никто не вспоминает о временах, когда эти сморщенные больные старики подтирали им задницы и кормили с ложки, — дьявол, подперев щеку ладонью, впал в глубокую задумчивость. — Возрастил же саму неблагодарность. Призови меня небеса защищать столь убогого труса, я бы разорвал его душу и тело, не заботясь о наказании. Моральное удовлетворение для меня важнее телесного комфорта. — В этом и разница между нами, — молвил ангел, сидя за пустующей барной стойкой. Взгляд его был тусклый, расстроенный и отчего-то совсем пустой, словно лишенный былого энтузиазма. — Я исполняю свой долг, без доли сомнения. А ты… полон эгоизма и самодовольства. — Ты-то? Без доли сомнения? — дьявол закинул ногу на ногу, откинулся на кожаную спинку стула. Длинные пальцы медленно стучали по столу, отбивая знакомый ритм. — Раньше ты звучал куда убедительнее. Конради, сидящий между ними, залпом опрокинул в себя стакан бренди и поморщился. Бармен, лениво протирающий стаканы, тут же потянулся к бутылке и вновь заполнил стакан Конради. Тот кивнул ему в знак благодарности и, прежде чем влить в себя очередную порцию самого дешевого пойла в этом заведении, на мгновение замер, разглядывая подтаивающие куски льда в своем стакане. — Долбанный старик. И вздумалось тебе помереть именно сейчас. Со стороны показалось бы, что Конради разбит горем и тоскует по отцу, однако дела обстояли совсем не так. Уильяма заботила лишь Камилла, не так давно сообщившая, что ближайший месяц не планирует оказывать ему услуги, так как будет в длительном отъезде. Прочитавший его истинные мысли, ангел в который раз скривился и поморщился, словно проглотил дольку лимона. Дазай покачал головой, впервые за долгое время ему не хотелось злорадствовать и тем более упрашивать Накахару сменить сторону. Да и имел ли он на то право. Его просьбы, порой упрашивания, были слишком эгоистичны. Не сумевши вознестись сам, он желал утянуть за собой того, кому это с легкостью удалось. Но простит ли он себя сам, если однажды Накахара согласится? — О чем задумался, Чуя? Накахара вяло улыбнулся. — Ты так редко зовешь меня по имени. Конради поднялся и, шатаясь, поплелся на улицу. Ангел и дьявол не сговариваясь последовали за ним. Уильям был пьян. В одной руке он держал полупустую бутылку виски, а в другой — почти истлевшую сигарету. Пальцы обжигало, однако он ничего не чувствовал. Конради был долговяз, сутул и неуклюж. Он шел неровно, спотыкаясь о собственные ноги. Легкий ночной ветерок ерошил короткие волосы и его одежды. Призрачный свет луны стоял почти в зените. Откуда-то неподалеку доносился тихий шум воды. Услышавший его Уильям тут же пошел на звук. Не прошло и десяти минут, как все трое оказались на мосту. Дазай и Накахара остановились в двух метрах от Конради, нависшим над невысоким парапетом. — Уводишь тему? — Дазай сложил руки на груди и принялся лениво постукивать пальцем по плечу. Накахара развернулся. Голубые глаза замерли на дазаевских руках, облаченных в черные кожаные перчатки. — Почему даешь мне фору? — Что? — рука Дазая зависла в воздухе. Чуя медленно приблизился к нему, слабо накренил голову вбок и принялся медленно поправлять узкий бордовый галстук на шее дьявола. — Я знаю тебя, Осаму. Знал при жизни и знаю после смерти. Тот ты и нынешний ты — две разные личности. И та, что стоит передо мной, безжалостна. Если бы ты искренне хотел довести этого человека до самоубийства, то ни один ангел не смог бы противостоять тебе. Так… почему ты тянешь время? Дазай нахмурился. Накахара тихо ойкнул, когда сильные дьявольские руки крепко схватили его за запястья. В красных глазах на миг вспыхнула злоба. — Ты правда не знаешь? — прошипел он, сильнее смыкая пальцы. — Или так нравится играть со мной? Я терпелив, Чуя. Но всякому терпению есть предел. Накахара тихо выдохнул, однако так и не решился вырвать из дьявольского захвата онемевшую руку. — Ты… Вдруг поодаль раздался громкий вскрик и всплеск воды. Оба одновременно обернулись. Конради, нависший над парапетом слишком сильно, в какой-то момент потерял равновесие и сорвался вниз. Дазай и Накахара переглянулись. Дьявол пожал плечами и медленно разжал пальцы, освобождая ангела от тисков. Тот поднял на него огромные голубые глаза. — И чего стоишь? Он вот-вот погибнет. Накахара, прислушиваясь к крикам Конради, улыбнулся с облегчением. — Да и поделом ему. Дазай вздрогнул. — Что? — Я тебе все еще нравлюсь, Осаму? Повисла долгая тишина, нарушаемая криками тонущего Конради и его мольбами о помощи. Дазай, у которого на сто вопросов всегда находилось двести ответов, потерял дар речи. Он то открывал рот, желая что-то ответить, то, передумав, вновь впадал в мрачное задумчивое уныние. — Потешаешься? — наконец выдал он. — Нисколько, — ответил Чуя, одарив его светлой улыбкой. — Я, кажется, наконец готов простить тебя. И готов пасть… ради тебя. Крики Конради затихли. Медленно восходило солнце. Дьявол нерешительно коснулся холодной ангельской руки. Тот сжал ее в ответ. — Теплая… — Вы, блять, еще кто такие?! — рявкнул Конради, внезапно появившийся за их спинами.