Второй дом

Горе было глубоким, как морская пучина, тяжелым, как исполинская гора. Тогда Цзян Чэн не сразу осознал, что жизнь, отняв всех дорогих ему людей, поменяется безвозвратно и бесповоротно, а единственным, кто будет напоминать ему о семье, станет крошечный ребенок, от крика которого норовила слететь крыша павильона. Душу острыми предательскими клинками разрывало в клочья от боли. Несколько дней он опасался увидеть ребенка, опасался увидеть в его глазах отражение Яньли. Цзян Чэн видел его всего несколько раз и держал — один, когда сестра мягко положила хрупкую ладонь ему на плечо и сказала «не бойся, А-Чэн». Он чувствовал себя совершенно беззащитным, когда няньки в Ланьлине предложили ему подержать Цзинь Лина. Он несуразно дергал маленькими ногами и руками, путаясь в тканых золотом пеленках. Раньше одно только слово «дети» пугало Цзян Чэна, и он совсем не понимал Вэй Усяня, когда тот нянчился с отпрыском Вэней. Сейчас же Цзян Чэн испытывал противоречивые чувства. Чем дольше он не решался и боялся, тем сильнее кривил лицо. Няньки от этого пугались лишь сильнее. Та, что держала А-Лина, на мгновение замешкалась. Заметив выражение ее лица, Цзян Чэн лишь рассердился. Что же, она подумала, что он не управится с собственным племянником?! Поэтому он скомандовал: — Дай! Младенец, до этого внимательно наблюдавший за ним, неожиданно разревелся, тотчас подняв всех на уши. Няньки засуетились, принявшись сюсюкать над кричащим Цзинь Лином. Цзян Чэн, тем временем, словно превратился в каменную статую, совершенно не зная, куда себя деть. Душа его пребывала в настоящем смятении. Яньли бы моментально управилась с ребенком: став матерью, она почти не отходила от него, а от посторонней помощи и вовсе отказалась, как ни уговаривала ее госпожа Цзинь. Цзинь Цзысюань тогда встал на сторону Яньли, тем самым поднявшись в глазах Цзян Чэна еще на несколько ступеней. Тем временем Цзинь Лин колотил Цзян Чэна по руке — удары его ладони ощущались не сильнее, чем от кошачьей лапы, — а затем он схватился за его палец и замолк, нащупав Цзыдянь. Вместе с ним разом затихли и няньки, настороженно глядя, как маленькие пальцы трогают и исследуют оружие, способное одним взмахом уничтожить дюжину людей. Нянька все же нерешительно передала Цзян Чэну в руки Цзинь Лина, и тот больше не подал и звука, увлеченный новой игрушкой. Цзян Чэн задумчиво смотрел на А-Лина, видя в нем и Яньли, и Цзинь Цзысюаня, алую парчу свадебного наряда, а затем алую кровь на своих руках. Непрожитые жизни и незаслуженное одиночество. Гнев был настолько темным, что Цзян Чэн и мысленно не мог произнести имени Вэй Усяня. А-Лин, Цзыдянь никогда не ранит тебя, подумал тогда Цзян Чэн, он защитит, даже если мне самому это будет стоить жизни. Он стиснул зубы и сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу. *** — Глава Цзян! Молодой господин Цзинь попортил два мешка риса! Адепт в дверях едва ли не плакал. За последние три дня, что Цзинь Лин провел в Пристани, на него жаловались уже в шестой раз. Цзян Чэн не изменился в лице, лишь старательнее растер тушь, чтобы подписать одну из тяжб. После праздника весеннего солнцестояния он впервые увез Цзинь Лина в Юньмэн на полгода. Весной и летом эти земли были особенно хороши, они дышали ароматами трав и магнолий, а летом наступала пора главной гордости — лотосов, и напоенный ими воздух укрывал всю резиденцию. Цзинь Лин тоже должен был увидеть Юньмэн. Должен увидеть орден, который воспитал его мать, орден, который тоже должен стать частью его, и Цзян Чэн приложит к этому все силы. Цзинь Лин принадлежал фамилии Цзинь, но все нутро Цзян Чэна противилось этому, и его мало трогали шепотки, бежавшие волнами по всем павильонам Башни Золотого Карпа, что глава Цзян к ним зачастил, пугает нянек и не дает спокойно жить женской половине. Цзинь Гуанъяо неожиданно легко согласился, лишь взглянув на лицо Цзян Чэна, и когда Цзинь Лину пошел пятый год, он отправился в свое первое долгое приключение. Проревев первую ночь, он шустро освоился на новом месте и теперь стал головной болью для адептов ордена, что занимались хозяйством. — Глава Цзян! Молодой господин Цзинь влез на склад с оружием! И снова. И снова. Цзян Чэн слушал, и слушал, и слушал. Наконец, не выдержав, он поднялся из-за стола с лицом темнее грозовой тучи. Кольцо на пальце вспыхнуло ледяной молнией, а адепт, принесший дурные вести, попятился назад. — Господин, — слабым голосом заговорил адепт. — Но все же, не будьте с ним очень строги… Он не понаслышке знал, что бывает, когда Цзян Чэн выходит из себя. — Молчи, — отрезал Цзян Чэн. — Я разберусь без тебя. Мелкий паршивец! Потребовалось не меньше получаса, чтобы отыскать нарушителя. Цзинь Лин нашелся в одной из складских построек на краю резиденции, там, где лежали тренировочные мечи, где тот с деловитым видом перебирал вещицы. Только дверь с громким стуком отодвинулась, как Цзинь Лин замер и развернулся, подняв клуб пыли и что-то спрятав за спиной. Широким шагом Цзян Чэн подошел к нему, а Цзинь Лин тут же зажмурился, ожидая мгновенного наказания, но в следующий миг Цзян Чэн присел перед ним, обхватил лицо ладонями и стал осматривать, вертя его голову из стороны в сторону — цел ли этот паршивец. В руке у Цзинь Лина был деревянный меч. — Отдай! — крикнул он, когда Цзян Чэн отбросил меч в сторону и развернул фарфоровые ладони вверх, придирчиво их оглядывая. Цзинь Лин стоял и обиженно пыхтел, но не дергался. Убедившись, что тот в полном порядке, Цзян Чэн поднялся и сложил руки на груди: — Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты чинил беспорядки! Цзинь Лин же, поняв, что наказание ему не грозит, надулся и на манер Цзян Чэна тоже сложил руки на груди. Выглядел он до того смешно, что Цзян Чэн едва не прыснул, но сдержался. — А ты все время занят! — Цзинь Лин выглядел так, словно считал, что имел полное право распоряжаться временем дяди, а тот взял да нарушил слово. Цзян Чэн хмыкнул и некоторое время колебался, а затем подхватил Цзинь Лина на руки и молча понес с собой. Цзинь Лин мгновенно забыл все обиды и, сидя на плече и окидывая взглядом округу, только и спрашивал, куда они идут. Кабинет Цзян Чэна тоже оказался неисследованным полем, полным открытий, и поводом для бесчисленных вопросов. Цзян Чэн стоически терпел, но от того, что Цзинь Лин крутился где-то в поле зрения, на душе было спокойнее. Однако строгая обстановка, гора свитков и книг быстро наскучили Цзинь Лину, о чем тот и заявил. — Сам напросился сюда прийти, — Цзян Чэн потер уставшие глаза. Он проверял счетные книги ордена лично — так можно было сохранить контроль, даже если доверяешь своим людям. И это стоит бессонных ночей, если платой будет процветание ордена. Цзинь Лин в этот момент внимательно посмотрел на него, а затем фыркнул и больше не подал и звука. Лишь когда последние лучи солнца исчезли из резных окон, а на столе уже загорелась свеча, Цзян Чэн вдруг почувствовал, как к его боку прижалось что-то теплое. Рука с кистью так и замерла в воздухе, а Цзян Чэн медленно повернул голову. Цзинь Лин заснул, обнимаясь с военным трактатом. Пламя свечи плясало, отражаясь от золотых одежд, и отбрасывало теплый свет на безмятежное лицо. От свежего дуновения ветра на улице зашелестела молодая листва, а Цзинь Лин съежился, подобрав под себя ноги. За окном уже стрекотали ночные насекомые, вдали слышался плеск воды и стук лодок о причал. Цзян Чэн поймал себя на том, что уже давно не замечал таких мелочей. В них были спокойствие, размеренность, сама жизнь, которой он не видел долгие годы. Некоторое время он вслушивался в эти звуки, а затем погасил свечу. Так Цзинь Лин протоптал дорогу в кабинет и личные покои, поэтому если он беспокойно спал или тому снились кошмары, наутро Цзян Чэн нередко обнаруживал в своей постели раскинувшегося рядом племянника. Расчесывая гребнем и собирая еще короткие волосы в хвост, Цзян Чэн отчитывал его, что мужчина не должен ничего бояться, тем более, что покои Цзинь Лина опечатывали сильные оградительные заклинания. Но он продолжал приходить к Цзян Чэну, а тот только и ограничивался угрозами. Цзинь Лин всюду таскал с собой отцовский меч, несмотря на то, что тот был длиной почти с него самого. Он наотрез отказывался с ним расстаться, а Цзян Чэн, глядя на слезы в его глазах, невольно опускал руки. Лишь спустя некоторое время сквозь крики с ним удалось договориться не портить ножны отцовского меча и отложить его до того момента, как Цзинь Лин подрастет, а для начала стоит научиться ухаживать за оружием и держать его в подобающем виде. И уж тогда Цзинь Лин вовсю старался вырасти — съедал все завтраки, обеды и ужины до последней крошки, а в полдень каждого дня влетал к Цзян Чэну в кабинет с вопросом, вырос ли он. — Если только чуть-чуть, — честно отвечал Цзян Чэн, — еще рано. — А потом я стану выше тебя? Цзян Чэн усмехнулся. — Ну попробуй. *** — Держи ухо востро, не годится! Едва Цзян Чэн сказал это, как полы одежд взметнулись, и адепт упал навзничь — последний удар тренировочного меча отбросил его на пыльную землю. Мягкое утреннее солнце поднималось все выше, становилось жгучим и давило на затылок. Цзинь Лин все это время крутился под ногами, глаза его горели, и он ни на минуту не выпускал из вида тренирующихся адептов. Заметив его интерес, Цзян Чэн сам спустился на площадку, что в последнее время было редкостью. Пока Цзян Чэн бросался с руганью на адептов, Цзинь Лин, с интересом наблюдая, как ругается Цзян Чэн, безбоязненно висел на его руке. Когда Цзян Чэн отвернулся, демонстрируя выпад — адепты за ним повторили в едином порыве, словно были копиями друг друга. Боковым зрением он уловил движение и моргнул, не сразу осознав, что происходит. Пока он не видел, Цзинь Лин схватил ветку и попытался повторить движения Цзян Чэна, сделав при этом свирепое лицо. Когда же тот повернулся, с Цзинь Лина мгновенно сошла та гримаса, а сам он встал как штык, спрятав ветку за спину, как уже сделал однажды. Сердце Цзян Чэна вдруг сжалось, но он ничего не сказал. То, что он становился примером для подражания — не для ордена, а для родного человека, — приводило его в смятение. И чем сильнее он это чувствовал, тем строже пытался воспитывать Цзинь Лина, вкладывая в него все, что знал и умел сам. *** Цзинь Лин до последнего не решался шагнуть с причала в лодку. Он делал вид, что отвлекся на что-то ещё или что забыл в комнате свои игрушки. Он убежал и еще долго не возвращался, снова заставив Цзян Чэна его искать. Этот ребенок был совершенно невыносим! В пылу ссор Цзинь Лин ревел таким звонким плачем, что слышно было на всю округу, прыгал в лодку и грозился уехать домой, а не успевали прогореть две палочки благовоний, как он уже стоял у Цзян Чэна под дверью, всхлипывая и шмыгая порозовевшим носом. А теперь, когда пришло время отправляться домой, куда он так стремился попасть, Цзинь Лин пропал. Нашелся он не на складе и не у пруда, а в своей комнате. Там он сидел, обхватив колени и, сердито сдвинув брови, смотрел прямо перед собой. — А-Лин, — Цзян Чэн всегда говорил с ним, как со взрослым. — Тебя уже все ждут. — Ну и подождут еще, — фыркнул Цзинь Лин в ответ. Цзян Чэн приподнял бровь. — Что стряслось? Тебя кто-то обидел? Это было маловероятно, ведь местные дети его сторонились. — Нет, — ответил Цзинь Лин. — И что тогда? Каждый новый вопрос все больше загонял Цзинь Лина в угол. Он сжал губы в тонкую полоску и отвернулся. — А-Лин, посмотри на меня. Неясная тревога царапнула в груди. — Не хочу, — сказал Цзинь Лин тише. — А-Лин. Тогда Цзинь Лин повернулся, сердито вперившись взглядом в Цзян Чэна. Глаза его были красными, а нижняя губа дрожала. — Не хочу... — глухо сказал Цзинь Лин, — уезжать. От его слов вдруг заныло в груди. Цзян Чэн выдохнул, не найдя подходящего ответа. Злые и больные фразы срывались с его языка легко и резали как лезвия, но сейчас Цзян Чэн совершенно ничего не мог сказать. Он полез в складки рукава и выудил оттуда маленький серебряный колокольчик, такой же, как носил он сам. Он собирался повязать его на пояс Цзинь Лину еще на причале. Тонкой работы серебро переливалось на свету, показывая искусно выкованный лотос о девяти лепестках. К колокольчику была привязана шелковая пурпурная кисточка. Цзинь Лин, узнав артефакт, уставился сначала на него, а затем на Цзян Чэна. Помимо сердитости и слез в его взгляде теперь угадывался интерес, который Цзинь Лин старательно и безуспешно пытался скрыть. — Это символ того, что у тебя есть еще один дом. И даже там, — сказал Цзян Чэн, кивнув на север, в направлении Ланьлина, — он будет защищать тебя. Когда настанет время, Цзинь Лин полностью поймет его значение. — И моя комната всегда будет моей? — Куда же она денется? — И когда вырасту, смогу приезжать, когда захочу? Цзян Чэн некоторое время молчал, вспоминая слова другого человека, который говорил, что будет возвращаться в Пристань, когда захочет. Цзян Чэн потянулся и вытер порозовевший нос Цзинь Лина рукавом. — В любое время. Всегда. Колокольчик повис на его поясе, пурпурная кисточка легла на золотые одежды, а Цзинь Лин заметно воспрял духом. — И только попробуй его потерять, — сказал Цзян Чэн. — Какой же ты противный! Тогда Цзинь Лин впервые так его назвал, а Цзян Чэн даже не подозревал, что в будущем еще и не такое услышит в свой адрес. *** Когда Цзинь Лину исполнилось шесть, в Юньмэне он сел на скамью с остальными детьми. Ему были даны учителя по наукам, изящным искусствам и военному делу — те же, что муштровали адептов Пристани. Каждые полгода проносились для Цзян Чэна в мгновение ока. Только недавно Цзинь Лин был сопливым и плаксивым ребенком, но вот он уже вытянулся, научился худо-бедно фехтовать, плавал не хуже любого адепта Юньмэн Цзян и умело ловил речных гулей. Вместе с ростом его умений росло и его упрямство, а нрав становился невыносимым. — Еще раз! — требовал он на плацу, принимая боевую стойку для нападения. Этих «еще раз» было не счесть. В рукопашном бою драться с ним было, что отмахиваться от мухи, но глядя на огонь в глазах и ослиное упрямство, Цзян Чэн не мог отказать. Они тренировались ранним утром или поздним вечером, когда на тренировочном поле не было других адептов. Цзинь Лин нападал, сверкая золотой искрой, пытался найти хоть одно уязвимое место у Цзян Чэна и не находил, и казалось, что он одновременно расстроен и рад. Цзинь Лин успокаивался, лишь когда с десяток раз оказывался на лопатках. Он дышал быстро, потный и вымотанный, и грозился ответить, как следует. Он старался скорее развить свое золотое ядро, и в рвении этом была злость, поселившаяся в нем после осознания правды о гибели родителей. Его старательность на грани отчаяния напоминала Цзян Чэну его самого. Лицо Цзинь Лина менялось, он все больше становился похожим на отца, но неуловимая мягкость в чертах досталась ему от матери. Тогда же Цзян Чэн решил, что стоит взять его с собой на охоту в местных предгорьях. Серьезных тварей там не водилось, для первой охоты должно было быть безопасно. Цзян Чэн старался не упускать Цзинь Лина из виду. Тот подошел к делу с большим воодушевлением, едва ли не бросаясь на каждый услышанный шорох, и пару раз едва не упал с лошади. — Цзинь Лин, я сказал тебе никуда не лезть, пока я не скажу, — Цзян Чэн натянул поводья, и вороной конь под ним остановился, переступив с ноги на ногу. Лошадей они оставили на краю леса и шагнули под густые кроны деревьев. По правде говоря, в этот раз Цзян Чэн не собирался давать ему драться, решив, что еще рано. Цзинь Лин едва сформировал золотое ядро, и его ци еще нестабильна, но он вовсю рвался в бой, поминая Вэнь Нина и Вэй Усяня, грозясь стать настолько сильным, чтобы больше ни один темный заклинатель не смог существовать на этой земле. Их окружала глухая тишина, дороги было не разобрать, но Цзян Чэн с детства знал эти места как свои пять пальцев — здесь они охотились на тварей, днем же Вэй Усянь таскал отсюда фазанов. — И что сегодня, — отодвигая ветвь, — с тем темным заклинателем? — спросил Цзинь Лин недоверчивым тоном, и вместе с тем — с любопытством. Сегодня он действительно застал картину, когда Цзян Чэн притащил в Пристань одного. Ему еще не было и двадцати, а он уже нес чушь о том, что поднимет армию мертвецов и убьет не три тысячи заклинателей, а все десять. Каждое слово того заклинателя заставляло Цзыдянь трещать на пальце все сильнее, пока кнут со свистом не взметнулся под потолок. — Ничего. — Отпустил его? — Нет, — коротко ответил Цзян Чэн. Говорить здесь больше было не о чем. — А… — Цзинь Лин осмотрелся кругом, отвлекшись на шорох. Затем пространство вдруг затопила непривычная тишина, и Цзян Чэн прислушался. Даже заклинатель средней руки должен хорошо ощущать потоки энергии вокруг себя. Ясно. — Молчи и не лезь, — сказал он и, обойдя Цзинь Лина, положил ладонь на рукоять меча. Судя по звуку рядом, Цзинь Лин последовал его примеру, а вскоре заорал истошным воплем, потому что справа на него кинулась, обнажив гнилые зубы, тварь, похожая на человека. Цзян Чэн, выругавшись сквозь зубы, среагировал быстрее: Саньду вылетел из ножен, и после одного скользящего движения безобразная голова упала к ногам Цзинь Лина. Тот словно усилием воли остался на месте, из чувства гордости и упрямства поборов желание отступить назад. Вместо этого он брезгливо сморщил нос. — Ну и кто тебя так учил?! — прикрикнул Цзян Чэн, хотя лишь хотел предостеречь, чтобы Цзинь Лин был осторожнее. Тот, на самом деле, так близко увидел тварь впервые. Наивно было ожидать, что он сразу с ней справится. Цзян Чэн поднял руку вверх, и Цзыдянь с ярким пурпурным всполохом развернулся в кнут. Он шел впереди, а взмахи кнута не давали тварям подобраться ближе, после свиста разрываясь на ошметки. Цзинь Лин рядом обиженно молчал. Когда Цзян Чэн обернулся в следующий раз, Цзинь Лина рядом не оказалось. Холод тотчас сковал сердце и прокатился ледяной волной по телу. Этот негодник никогда его не слушается! — А-Лин! — встревоженно позвал Цзян Чэн. Его ци еще чувствовалась рядом, но самого Цзинь Лина нигде не было видно. Если он уже не смог среагировать, то сейчас Цзян Чэн может не успеть, каким бы искусным заклинателем он ни был. Он позвал его еще раз. Светлая ци в отдалении подрагивала, эманации темной энергии приглушали ее. Цзян Чэн метнулся на малейший звук и не прогадал — тварь умело карабкалась по дереву, царапая кору длинными кривыми когтями. Цзин Лин целился в нее из лука, и острое зрение позволило разглядеть, что руки его мелко дрожали. В этот момент Цзян Чэна захлестнул такой гнев, будто он увидел толпу лютых мертвецов. Одной рукой он вонзил Саньду твари в горло и с характерным хрустом провернул так, что из шеи потекла густая чёрная кровь. Кнут во второй руке взвизгнул, поднимаясь вверх, однако в него Цзян Чэн не вложил и капли убийственной энергии. Кнут бережно, но крепко обвился вокруг тонкой талии Цзинь Лина. Цзян Чэн дернул Цзыдянь вниз, и кнут послушно последовал его движению — теперь Цзин Лин, перехваченный поперек тела, висел перед гневным взором Цзян Чэна. В ответ на него уставился взгляд, по свирепости мало уступающий его собственному. — В следующий раз я переломаю тебе ноги, и на охоту ты уже не пойдешь, — процедил Цзян Чэн. Сердце его еще заполошно билось, клокотало в горле. От мысли, что бы случилось, не успей Цзян Чэн или будь Цзинь Лин здесь один, становилось дурно до тошноты. — В следующий раз меня не придётся… — Цзинь Лин осекся, очевидно, проглотив унизительное для него слово «спасать» и начал брыкаться, впустую болтая ногами в воздухе. — И поставь меня на место! Я тебе что, лютый мертвец или темный заклинатель, которых ты лупишь там у себя? Цзян Чэн цыкнул, но Цзыдянь отозвал не сразу. — Замолкни и иди, — сказал Цзян Чэн, все ещё невообразимо злясь и на самого себя тоже. Едва Цзинь Лин собрался в кои-то веки послушаться и зашагать вперед, как Цзян Чэн перехватил его за локоть. — Эй, ты же сам меня только что отправил прочь! — Цзинь Лин. Просто замолкни. Цзян Чэн прикрыл глаза и выдохнул. — Тебя не понять, то одно, то другое, — заворчал Цзинь Лин, — словно ты ветреная госпожа. Цзян Чэн снова показательно схватился за кнут, и Цзинь Лин звонко рассмеялся. Мелкий засранец, подумал Цзян Чэн, а на душе стало немного легче.