Катись к чёрту

      Катись к чёрту.              Чимин кидает небрежно связку ключей на тумбочку, не морщась как обычно от того, насколько громко она звякнула: кровь в ушах шумит куда громче. Он не заморачивается разуванием, скрипя высокими подошвами стильных берец о вылизанный до блеска ламинат, шагает тяжело прямо в комнату. Из двери, куда направляется, доносится знакомая песня «Чейзов», но даже она не сбивает раздражение хотя бы на пару градусов.              — Сукин ты сын, — прилетает в лицо вместо приветствия, — я ебаный час задрачивался над этими полами не для того, чтобы ты как блядская супермодель в обуви тут дефилировал.              Где-то в голове эхом разносится треск закончившегося терпения. Чимин хватает белую чашку с журнального столика и кидает без сожаления в стену над диваном. Крупные осколки падают куда-то за спинку, а пара мелких, насколько он успевает заметить, приземляется прямо в отросшие волосы закипающего Чонгука.              — Добро, сука, пожаловать, — скалится тут же Чон, не спеша вставать или вообще хоть как-то со своего места сдвигаться. Рискнёт сейчас — велик шанс, что в него полетит уже сам журнальный столик. — Ну и какого хуя?              — А это ты мне, Чонгук, скажи, какого хуя опять у Джинхо ошивался?! Года не прошло, как мы тебя с иглы сняли, а ты уже по дряни своей соскучиться успел? — Чимин не контролирует громкость голоса от слова совсем, ему всё равно: соседи давно привыкли к ссорам с криками. Кровь в венах кипит так сильно, что, кажется, застилает красноватой пеленой глаза, мешая держать контакт с непонимающим взглядом напротив.              — Ка… — начинает Чонгук, вставая с дивана и всем сердцем надеясь, что Чиминовы слова ему только послышались.              — Как я узнал? — ядовито выплёвывает Пак, зачёсывая ладонью назад лезущие прямо в глаза серые пряди. — Ты особо не скрывался.              Чимин смотрит зло, по-странному наслаждаясь растерянностью своего парня. Первые секунд пять. В горле пересыхает почему-то сразу, когда Чонгук расправляет свои плечи, разминая шею, хмурит тёмные брови, морщит нос. Шоколадная радужка тонет в расширяющемся зрачке.              — Нет, Чимин. Какого, я спросил, хуя, — голос не то что стальной — будто и неживой совсем. Уже не просто злость царапает низким тоном, а постепенно накаляющаяся ярость. Младший встаёт на ноги, вытягиваясь во весь свой рост, и у Чимина втайне (втайне!!!) подгибаются по привычке колени из-за надвигающейся опасности в лице собственного же парня. Ощущение, что сильная, увитая венами рука вот-вот кинется коброй в другой конец комнаты, сюрреалистично вытягиваясь и извиваясь. Жёсткие пальцы со стальными кольцами захлопнутся капканом на шее, запрещая дышать.              Чимин уже начинает задыхаться, потому что в кожаной куртке внезапно становится слишком жарко, а крупные капли пота раздражающе ползут вниз по спине к ямочкам Аполлона, по которым Чонгук так сходит с ума во время…              Додумать не получается: та самая рука из мыслей хватается безжалостно за загривок, выдёргивая попутно несколько волосинок и оттягивая голову назад. Так, чтобы шипел. Так, чтобы тут же вцепился в бугрящийся мышцами бицепс. Так, чтобы простонал на грани задушенного хрипа сквозь плотно сжатые зубы. Так, чтобы зло и не разрывая зрительного контакта:              — Руку убрал.              — А что, уже тошнит от своего парня-торчка, Чимин? — у Чонгука глаза не просто огнём горят — они прожигают самой едкой кислотой, оставляя под своими жалящими прикосновениями без кожи, мышц, внутренних органов. Один обглоданный скелет со стучащими друг о друга в крепкой хватке костяшками.              Чимин бьёт со всей дури, даже не пытается рассчитывать силу: младший снесёт любой удар, но вот от слабенького вряд ли руку разожмёт. А Чимину достало так стоять.              Чонгук хватается за скулу, делая от неожиданности шаг назад. Почти всё лицо закрывают отросшие пряди, но, когда он всё же поднимает взгляд исподлобья, смотрит волком, по телу начинают бежать мурашки. На смуглой скуле, неясная из-за чуть вьющихся тёмных прядей, виднеется закровившая ссадина. Чимин смотрит на собственную руку: кожа на костяшках немного сбита.              Завораживает. Так завораживает, что совсем из вида выпадает кинувшийся навстречу Чонгук. Пол с потолком резко меняют свои места, о чём на всю голову громким набатом сообщает боль в затылке после встречи с дверным косяком. Чимин стонет, едва не задыхаясь в собственном возмущении, и пытается привстать хотя бы на локти, но оказывается не в состоянии это сделать. Чонгук слишком ловко и быстро прибивает стальной хваткой запястья к полу и усаживается на низ живота, зажимая ещё и бёдрами по бокам.              — Слезь с меня. Я сваливаю отсюда нахуй. Делай, что хочешь, и можешь мне даже не объяснять ничего, — хрипит Чимин, не надеясь даже, что его слова как-то подействуют. Они оба уже прекрасно знают, чем всё закончится. Только в этот раз Чимин действительно свалит. Хватит. Достало.              Чонгук наклоняется немного вперёд, будто хочет сказать что-то, но вот уже вместо тихих слов на щеке красуется красноватый отпечаток его большой ладони, а шлепок от пощёчины до сих пор мечется где-то в Чиминовых висках. Он открывает рот, задыхаясь от возмущения, как вдруг нижнюю губу зажимают в грубом захвате зубы, терзая нежную плоть с внутренней стороны. До лопнувшей кожицы и ненавистного привкуса во рту.              Чонгук отпускает его грубовато, позволяя голове стукнуться о когда-то идеально вычищенный пол, и сразу же прижимает освободившуюся руку к шее.              — Уйти собрался, ха, — шипит он, впиваясь ногтями в захваченные запястья. Чимин слишком отвлекается на то, что его два передних зуба словно вымазаны в бледной красной акварели, и едва не пропускает окончание фразы. — Я скорее придушу тебя, суку такую, своими собственными руками, чем позволю уйти. Ты меня понял?              И давит с силой на шею, так что Чимин напрягается каждой мышцей своего тела. Верит, конечно, что придушит, но Чимин, во всяком случае, хотя бы в этот раз всё же попытается уйти. В конце концов, он Чонгука предупреждал.              — Мы обо всём уже говорили, Чонгук. Я не виноват, что ты не умеешь меня слушать, — хрипит Чимин, без сожаления всаживая коленкой по позвоночнику, из-за чего Чонгук валится всем телом вперёд, сильнее сдавливая руку на чужой шее.              — Нет, Чимин, — почти обиженно выдыхает он, смещая ладонь выше и придерживая отворачивающееся от него лицо за подбородок, — не умеешь слушать здесь только ты.              Какая-то странная ярость колется иголками под кожей, превращая бегущую по венам кровь в перегретый сироп. Голова гудит странными звуками и тупой болью, но Чимину так всё равно на неё. Перед глазами искажённое в какой-то странной гримасе лицо любимого парня, а в груди как глупая сука воющее сердце. Только Чимин не верит уже даже собственным чувствам. Не хочет, чтобы было больнее.              Он пользуется тем, что Чонгук немного теряет свою бдительность, выдёргивает ноющие запястья из мёртвой хватки и бьёт почти наугад в область живота. Мышцы под костяшками ощутимо сокращаются, но всё же недостаточно, чтобы смягчить удар, так что Чонгук гнётся пополам, чуть заваливаясь набок. Чимин драгоценных секунд не теряет, тут же выползая из-под него, и только собирается встать, как вновь оказывается прижатым — в этот раз щекой к полу. Не хочет позволить Чонгуку окончательно прийти в себя, поэтому разворачивается всем телом, в этот раз опрокидывая на спину уже его.              Теперь встать и пойти легче. Боль в голове просто убийственная, а грудную клетку словно тисками жмут, но Чимин встаёт упорно сначала на одно колено, потом на другое, медленно поднимая собственное тело вдоль дверного косяка. Боится повернуться и посмотреть назад. Очень боится. Поэтому молча шагает в ту сторону, откуда пришёл несколько минут назад.              — Я сказал, — яростное в спину, — не позволю тебе никуда уйти.              Картинка снова скачет слишком резко, и Чимин понимает лишь то, что его, очевидно, схватили за лодыжку, дёргая так сильно, что теряется равновесие. Вместо жёсткого пола спина ударяется о пышущую жаром широкую грудь, и у Чимина окончательно сдают нервы.              Всё вокруг кажется такой кашей, стоит ему с кулаками кинуться на Чонгука, испытывая странное щекочущее чувство внизу живота, когда стальные кольца на пальцах сдирают то там, то здесь медовую кожу. Он чувствует, как лопается собственная губа под жёстким кулаком, как катится по вискам и спине пот, как дыхание застревает где-то в глотке и слезятся глаза из-за очередного удара в солнечное сплетение.              Чонгук бьёт с закрытыми глазами, и Чимин готов рассмеяться.       Ни один из них не знает точно, как долго они катаются вот так по полу, сбивая вазы и рамки с совместными фотографиями, царапаясь друг о друга и вымещая всё своё отчаяние. Вся комната, кажется, пропиталась их сбитым дыханием и запахом пота, смешанного с кровью. Калейдоскоп перед глазами продолжает вращаться издевательски быстро, и Чимин готов вслух просить перестать это делать.              Перестать потолку меняться местами с полом, перестать стенам смотреть осуждающе на их склоку, перестать грёбаному Чонгуку выглядеть так уязвимо под Чимином.              Весь мир, наконец, перестаёт двигаться, повисает нарастающим безмолвием вокруг них. Чимин продолжает поверх своей вздымающейся груди смотреть вниз на Чонгука и не верит собственному телу.              Чонгук лежит под ним, отросшие волосы, приклеившись ко лбу, словно оставляют на нём тайные знаки, ресницы дрожат мелко, взгляд опущен куда-то вниз, кожа на скулах сбита и измазана в алеющих разводах, пальцы с кровоточащими ссадинами до хруста впиваются в бёдра Чимина.              Его бёдра. Чимин опускает взгляд к своей ширинке и бледнеет.              У него стоит. Не полностью, но даже так достаточно, чтобы позорный бугорок упирался в измазанный кровью Чонгуков подбородок.              А сучонок лежит и улыбается. Скалит свои испачканные розовым зубы и поднимает блядский взгляд.              — Хоть слово, — хрипит Чимин предупреждающе и тут же стонет сквозь стиснутые зубы, потому что поганец вскидывает голову вперёд, давя на сдавленный бельём и штанами член слишком резко и хорошо.              — Что? Встанешь и уйдёшь? Или, может, ударишь меня ещё? Знаешь, мне ка… — не успевает договорить, потому что Чимину очень нравится второй вариант и просто хочется, чтобы этот наглый рот уже захлопнулся. Только вместо кулака на избитые губы ложится горячая ладонь.              — Заткнись! Просто, блять, завали уже своё ебало и дай мне спокойно, сука, уйти, — Чимин пытается сдвинуться с места, но его держат по-прежнему крепко. Пару секунд спустя по пальцам скользит вдруг мокро язык, так что Чимин на автомате одёргивает руку. — Ты больной.              Чимин шепчет в неподдельном ужасе, смотря широко распахнутыми глазами на Чонгука под собой. Тот продолжает ломать губы в бесящей ухмылке. Его татуированные пальцы вдруг перехватывают удобнее Чиминовы бёдра и тянут ближе к лицу так, что за вздутой ширинкой даже не видно подбородка. Чимин готовит знатную порцию ругательств и оскорблений, но глотает вместо них стыдный стон, закусывая губу и хмурясь. У чёртового извращенца либидо вышибает за все шкалы даже в такой фатальной ситуации. Грёбаный Чон Чонгук и его улыбающаяся, окровавленная пасть.              — Нннгх, — Чимин тянет уже вслух, стоит только блестящему шариком пирсинга языку надавить посильнее на ширинку, за которой ему навстречу дёргается заинтересованно полувозбуждённый член. Чимин не хочет смотреть — он отворачивается, машет головой и пытается приподняться, чтобы отсесть подальше, но Чонгук не позволяет. Чонгук держит так, словно дышать перестанет, если Чимин исчезнет из его зоны доступа, и как самый верный щенок трётся исцарапанной щекой о его пах. Живот сводит предательскими спазмами от такой картины.              Чимин продолжает бездействовать, молча глядя вниз и забывая дышать, когда Чонгук вдруг поднимает на него глаза и прям так, с плотно прижатым к ширинке лицом, толкается языком в щёку, каким-то совершенно чудесным образом угадывая расположение чувствительной головки даже сквозь слои ткани.              Сдерживать стоны больше нет сил, а дрожащие пальцы хоть и не гнутся совсем, но тянутся охотно в спутанные тёмные пряди, словно по своей воле гладят почти любовно.              — Я тебя ненавижу, ты слышишь меня? — выплёвывает Чимин обиженно и злобно, хватая в кулак волосы и отрывая от себя улыбающееся лицо. В ответ ему шепчут одними губами «я тебя тоже», и последние предохранители летят к чертям.              Чимин смертельным цунами обрушивается на Чонгука, вгрызается в его рот как дикое, голодное животное, кусается и лижет, рыча на скользнувший меж губ наглый язык. У него очень быстро отекает и без того больная спина, но отрываться от Чонгука не хочется от слова совсем: эти поцелуи, хотя и болезненные из-за открытых ранок, кажутся раем посреди того ада, что они натворили. Обида ещё клокочет внутри, но ловкие пальцы расстёгивают уже ширинку, и разбираться в чём-либо прямо сейчас совсем не хочется.              Чимин дышит какими-то недостаточными урывками, пытаясь сморгнуть стёкшую к ресницам каплю пота, чтобы картинка, наконец, перестала расползаться в разные стороны. Чонгук как самый настоящий профессионал справляется со всеми застёжками на штанах одной рукой, вторую по-хозяйски запускает под влажную от пота футболку. Широкая ладонь греет теплом напряжённый живот, ползёт лениво вверх, задирая с собой лёгкую ткань.              Карие глаза клеймят своим жадным взглядом молочную кожу у кромки штанов. Прямо рядом с выступающей косточкой наливается пока ещё розовым синяк, и Чонгук не в силах себя сдержать. Открытым ртом как лихорадочный к стакану с водой он присасывается, жалит языком, грызёт зубами. Маленькое розовое пятно вдруг становится уродливо большим, фиолетовым, с неглубокими бороздками. Все мотыльки Чимина вдруг колются острыми мурашками под кожей.              Сознание бросает в разные стороны, и Чимин в панике пытается понять, за что бы ему схватиться, чтобы не пойти ко дну. В ушах шумит прибывающая вода и сладкий вздох Чонгука, перед глазами тот самый айсберг, которому суждено потопить его Титаник. Наверное, ещё в самом начале он всё-таки взял неверный курс.              Чонгук — это катастрофа. Неотвратимая, гигантская и самая прекрасная катастрофа. Можно сказать поэтично, что за такое не страшно и умереть, но дело в том, что Чимину как раз страшно. Он не хочет погибать, ему нужно его долго и счастливо. Обязательно с Чонгуком. И возможно когда-нибудь без криков и кулаков.              Настойчивые ладони давят на таз, и Чимин недоумённо садится прямо на тяжело вздымающуюся грудь. Цепкие пальцы за икры больно заставляют ноги выпрямиться, и доходит до мутной головы, наконец, чего добивается Чонгук. Он как самый искусный волшебник заставляет Чимина остаться без тяжёлой обуви и тесных джинсов. А очень скоро за всем остальным рвутся под натиском молодой силы и чёрные брифы.              Чимин злится вдруг ещё сильнее. Хватает крепко в кулак чуть вьющиеся пряди и без жалости тянет их к полу резко, удовлетворённо улыбаясь под звук глухого стука головы о ламинат.              —Четвёртая пара за неделю, говнюк, — цедит Чимин, свободной рукой хватаясь за острую нижнюю челюсть и удерживая на месте, чтобы не отрываясь глаза в глаза. — А сегодня только, блять, среда.       Чонгук доволен невероятно реакцией Чимина: навылет пронзает своим счастливым взглядом и режет острой усмешкой. Как будто это не он сейчас под Чимином. Как будто не Чимин владеет собственным телом, а Чон, блядский, Чонгук.       Всё же… одно движение крепких бёдер, и вот уже довольная усмешка на мальчишечьих губах чуть кривится. Чимин не любит, когда над ним усмехаются вот так. Не лёжа почти беззащитно между его ног точно. Он садится в прежнее положение и, чуть приподняв всё так же за волосы голову с пола, подпирает коленями шею, сжимая по бокам.              Дрожащий выдох тает во внезапно оглушающей тишине. Чонгук вцепляется снова пальцами в тяжело лежащие на его плечах бёдра и хрипит. От зажатой шеи вверх к подбородку и вниз на грудь тянется розовое пятно. Под ногтями, заляпанными в крови, собирается тонкая плёночка медовой кожи.              — Что такое, Чонгуки? — наигранно обеспокоенно спрашивает Чимин, сбитыми костяшками свободной руки проводя по ссадине на скуле младшего. Больно обоим. Ноют открытые ранки, наливающиеся синяки и отбитые рёбра. Всё тело как будто одна сплошная кровоточащая рана скулит.              — Ч-чи… мин… — лицо у Чонгука уже почти всё красное. Когда побелевшие от силы сжатия пальцы начинают вдруг соскальзывать слабо с его бёдер, Чимин разжимает колени, позволяя сделать большой, жадный глоток воздуха.              — Не тянет больше насмехаться надо мной, гадёныш? — неподходяще нежно интересуется Чимин, двигаясь ближе к лицу и убирая со лба лежащего под ним парня слипшиеся из-за пота волосы. Позвоночник простреливает крупной дрожью, потому что Чонгук задевает почти невесомо языком лежащую на его подбородке головку, пока облизывает пересохшие губы. Он молчит долгую минуту, слегка прищурившись и неотрывно глядя в самые глаза. У него они такие чёрные. Такие влажные и расфокусированные. Такие честные.              Вместо ответа язык мажет широко от уздечки до дырочки уретры, блестящий серебром шарик пирсинга словно бы пытается полностью в неё проникнуть.              Чимин не ожидает этого. Он готовится к очередному колкому ответу, к удару, пинку — чему угодно, только не к внезапной волне удовольствия, лёгкой дрожью прокатывающейся по всем его нервным окончаниям. Чонгук же не сделал, чёрт возьми, ничего. Так почему так кроет от его глубокого дыхания и одного жалкого движения языком?!              С ума сводит. Собственное тело предаёт и пугает, внезапно сильно хочет больше этих рук на себе.              Поразительно. Нет, Чимин не удивлён абсолютно. Его не смущает своя нагота против полностью одетого Чонгука. Его не смущают царапины и синяки по всему телу, полный беспорядок на когда-то вычищенном до блеска полу. Его не смущает даже собственная злоба и обида.              Чонгук. Вот, что дробит его мозг. Чонгук, Чонгук и, сука, ещё раз Чонгук. Любимый мальчик с языком на его члене. Любимый мальчик, который задыхался несколько секунд назад из-за его бёдер. Любимый мальчик, который со слезами в наглых глазах хочет любить только его.              Это не просто желание трахнуть. Чимин давно научился распознавать. Важно не тупо нагнуть и заставить кончить; не спустить с грязными комментариями на лицо; не взять в рот, чтобы до горла. Хоть со стороны всё и похоже просто на ебанутый секс двух ненормальных отморозков, у каждой пошлой усмешки есть свой чёртов подтекст.              Чимину не упало никуда романтизировать это больное дерьмо, он был искренним в своём желании встать и съебать из этой квартиры как можно дальше. Ему не сдались эти вечные крики и ссоры, как повод потом потрахаться. Убогая прелюдия спектакля чувств. Но он так чертовски сильно любит Чонгука — любит, сбивая о него кулаки своих дрожащих ладоней, — что не в силах шага прочь сделать.              Наверное, здесь уже не поможет ни один психиатр, не справится ни одна дурка. Они помешанные и поехавшие. Им бы бежать друг от друга далеко, а вместо этого они связываются тугими узлами.              — Хотел уйти? Вставай и проваливай, — Чонгук словно угадывает что-то в мыслях Чимина, внезапно начиная играть свою роль ещё большего отморозка. Чимин не верит. Понимает всё, видит прекрасно и поддаётся. Им не в первой играть и заигрываться.              — А ты же меня, суку такую, не отпустишь никуда, — совершенно без эмоций. Головка члена лежит тяжело под нижней губой, пачкая маленькую точку родинки первыми каплями природной смазки. — Убьёшь, говорил.              Приподнятая, рассечённая бровь как брошенный вызов.              — Так убь…              Чимин не знает, откуда в нём просыпается эта нетерпеливость, но он пересаживается снова, съезжая с чужой груди на живот и атакуя без предупреждения губы. Поцелуи этого рта всегда напоминают, как сильна зависимость. Хотя даже на поцелуи это мало похоже.              Они снова дерутся, толкаются друг в друга языками и рычат недовольно. Только в этом случае победит тот, кто намеренно решит сдаться, кто пригласит гостеприимно во влажный жар и сможет отравить бдительность ядовито-сладкой слюной.              Чонгук попадается. Верит в своё превосходство, щёлкая шариком пирсинга о задние стенки передних зубов, наклоняя голову, чтобы забраться ещё глубже, и оставаясь при всём при этом совершенно безоружным. Чимин гладит кончиками пальцев маленькие точки за ушами и ведёт лёгкими касаниями к загривку. На его губы тут же падает чужой горячий стон. Он знает все слабые места и намерен воспользоваться этим.              Им давно не по пятнадцать, но, задыхающиеся, они целуются ровно так же, как в самый первый раз. Будто не умеют совершенно и пытаются пробовать. Будто желание изведать новое гораздо выше чувства стыда за неопытность. Хотя давно по памяти могут все родинки и шрамы друг друга назвать.              Чимин отстраняется первым, улыбаясь невольно потянувшемуся за ним Чонгуку.              — Убьёшь меня, правда? — на грешных губах блестит слюна, из-за чего рот кровавым, глянцевым пятном выделяется на бледном, измазанном кровью лице. — А сам как потом будешь?              — Сдохну, — ровно, без тени сомнения или обмана отвечает Чонгук.              Вот это грёбаная эйфория. Вот это пресловутые бабочки, порхающие по животу. Может, не любовь уже даже, а самая настоящая помешанность.              Чимин целует голодным зверем честный рот, забирая по звукам совершенно особенное признание в себя. Ему не нужно «я люблю тебя», не нужно «вместе навсегда». Ему нужен Чонгук, который скорее убьёт, чем поделится им с кем-то ещё, а потом будет страдать рядом сам, потому что жизни своей не представляет без. Будет выть волком, дёргать на себе волосы и загнётся через пару дней, запрещая биться собственному сердцу.              Чонгук сводит брови к переносице почти трогательно, будто ему действительно больно из-за поцелуя со вкусом крови. Не так это. Просто его ломает изнутри от того, насколько больное, совершенно не нормальное счастье он испытывает в этот момент. Он забыл, как быть до конца нежным, но Чимину это и не нужно.              Они отрываются друг от друга медленно, неотрывно всматриваясь в глаза. В этой тишине почти есть гармония, но обманывать себя ею долго не получается. Хаос всегда держится где-то поблизости.              Понимая без слов, Чимин зачёсывает свои волосы назад, успокаивая дикое биение сердца, и в пару движений разворачивается к Чонгуку спиной. Он устраивается на широкой груди уже сам, двигая бёдрами из стороны в сторону и ближе подбираясь к усмехающемуся лицу. Ничему засранца жизнь не учит.              Прежняя ярость теряет свои градусы, но возбуждённость и взвинченность всё ещё колются как газировка маленькими пузырьками где-то в животе. Чимин прогибается в спине, отставляя поближе зад, чуть поворачивает голову и смотрит поверх плеча вниз.              — Займи свой чёртов рот чем-то полезным, Чон.              — Я с удовольствием, — растущая улыбка на наглом лице не обещает ничего хорошего, но Чимин странно расслаблен, измождённый морально и физически, — только вот и ты тогда займи свой ахуенный рот, — Чонгук тянет вдруг на себя руки, которыми опирались о его живот, и вскидывает бёдра. Чимин теряет равновесие, щекой прижимаясь вдруг к твёрдому бедру и задевая кончиком носа не менее твёрдый стояк, — чем-то полезным, Пак.              Если раньше казалось, что от злости остался только неприятно-горький осадок, то сейчас взрывной коктейль встряхивают снова, а густая пена готова вот-вот выстрелить в потолок из тонкого горлышка.              — Поганец, — цедит Чимин сквозь зубы и резко свои запястья вырывает, упираясь раскрытыми ладонями уже в пол. Приходится вздохнуть глубоко, чтобы не накинуться случайно на младшего снова с кулаками. А те очень чешутся. Да и бессовестная физиономия будто так и напрашивается.              «Приятного мне аппетита» успевает уловить Чимин и хочет сказать что-нибудь колкое, но так и замирает с раскрытым ртом, когда чуть шероховатые губы оставляют влажный поцелуй на копчике. Чонгук не ждёт долго — слишком нетерпеливый, когда возбуждённый, — и разводит обеими руками ягодицы в сторону.              Дырочка сжимается под пристальным, голодным взглядом. Наверное, засунь он туда сразу два пальца, те зайдут без особого усилия. Они трахались с утра, ровно за четыре часа до того, как Чимин разъярённой фурией вернулся в их квартиру. Чимин всё это время чувствовал себя неприятно пустым и так спешил обратно домой, чтобы прям с порога подозвать к себе своего мужчину и заставить нагнуть себя у зеркала в прихожей, может, на кофейном столике в гостиной или всё-таки по-человечески на их кровати в спальне. Но нет, Чимину суждено было встретить грёбаную мразь из числа бывших корешей Чонгука и услышать вопрос, от которого вся кровь сначала схлынула с лица, а потом закипела пламенными температурами по всем системам.              Не злиться, напоминает себе Чимин и несдержанно бьёт младшего по бедру, заставляя приподнять таз, чтобы удобнее было спустить штаны.              — Поаккуратнее, — жалуется Чонгук, возвращая шлепок уже по одной из ягодиц.              — Пиздеть заканчивай, — кусается в ответ и наклоняется к паху, вымещая раздражение в болезненном укусе на бедре.              Кожа начинает багроветь от бороздок в форме зубов, там в них тонкой линией проступает красное. Рядом с одним полумесяцем красуется ещё один, и ещё, и ещё, пока Чонгук не ведёт, наконец, широко языком вдоль всей расселины, намеренно медленно задевая пирсингом край дырочки. Чимин так и прижимается открытым ртом к тазовой косточке, роняя вымученный стон и жадно толкаясь навстречу. Только Чонгук так и продолжает мучать, нажимая кончиком большого пальца на вход, разглаживая складочки, и скатывается ртом вниз, с нажимом ведя языком по мошонке.              В этот раз стон вырывается долгий, вымученный. К Чимину словно возвращается утренняя чувствительность, и он кусает себе губы, чтобы не захныкать позорно.              Чонгук не даёт забыть, что он, вообще-то, тоже ждёт. Одной рукой продолжая массировать дырочку, вторую он спускает вдоль тела, добираясь до своего члена. Придерживает пальцами аккуратно у основания и наугад бьёт пару раз по Чиминовой щеке. Более очевидного намёка не нужно.              Как только большой палец оказывается внутри него по костяшку, Чимин берёт в рот. Не предупреждая прикосновением ладони, не начиная с потемневшей головки, а просто сразу, смачивая вкруг плоть языком, опускается медленно на неё. Челюсть чуть сводит из-за синяков и ударов, едва получается пошире раскрыть рот, но он справляется как всегда идеально.              Ему не хочется баловать Чонгука глубокой глоткой, они всё-таки в ссоре, которую одним сексом решить не получится, поэтому пережимает член у основания и едва спускается ниже половины. Из-за спины слышится раздражённый стон.              — Издеваешься? — хрипит младший, кусая точно так же, до кровавых борозд, ягодицу и с чувством шлёпая по ней свободной рукой. — Соси нормально, — целует место укуса и лижет мелкими мазками чуть раскрытую дырочку. — Ты же умеешь.              Чимин умеет, конечно, но Чонгук паршивец наглый, поэтому ничего не получит. У его члена будет отличный отсос… но лишь наполовину.              Ловкий язык с пирсингом, тем не менее, возвращается к своему делу. Уже пальцы обеих рук помогают раскрыть пошире дырочку, указательный и средний проверяют её мягкость и податливость, и язык мажет следом. Чонгук не зря желал себе приятного аппетита, потому что своим блюдом он явно наслаждается от души. Чимин звёзды цветные перед глазами ловит, пока пытается не хныкать и не съезжать слишком низко ртом по члену. Хочется уже наплевать на свою обиду и взять до глотки, стонать громко, чтобы вибрацией голоса от головки и до низа живота удовольствием колючим прошить.              Обойдётся.              Чимин чуть поворачивает кулак на члене, сплёвывая в него для удобства, и берёт за щёку, прикрыв глаза. Чонгук стонет довольно, напрягая губы и с чувством засасывая край дырочки. Он толкается пальцами глубже, разводя их в стороны.              Видеть не нужно, чтобы знать, что у него на подбородке блестит сейчас слюна, губы, и без того красные, чуть припухли, а глаза прикрыты так, будто одному ему достаётся всё удовольствие от того, что он делает.              Только вот Чимина размазывает тоже. Размазывает сильнее, чем в тот секс утром. Сильнее, чем вчера в обед и вечером неделю назад. Единственный раз его так крыло, когда они только въехали в эту квартиру. Был канун рождества, у них почти не было мебели, и праздничный ужин состоял из китайской еды и пиццы. Чонгук играл на гитаре рождественские песни, Чимин подпевал, а потом они до самого утра занимались сексом, иногда под хлопки салютов за окном.              Именно это и запомнилось. Эйфория единения как взрывающийся где-то возле сердца фейерверк. Чимин снова чувствует, как поджигают тот фитиль.              Он отрывается от члена Чонгука, предварительно облизав каждую выступающую венку, подразнив кончиком уздечку и оставив лёгкий поцелуй на головке. Садится почти ровно, заползая ещё выше на грудь младшего, чтобы тому не приходилось к нему тянуться. Он забирается рукой под собственную футболку, откидывает голову назад и, зажав между пальцами горошину соска, толкается чувственно бёдрами. Пальцы и язык чуть глубже скользят внутрь, костяшки касаются чувствительных стеночек.              Чонгук стонет в унисон с Чимином, позволяя трахать ему своё лицо и свободной рукой дразня второй его сосок.              Старший щедрится на стоны, на громкие «ещё» и «вот так вот» и заводит руку назад, зарываясь ладонью в мокрые волосы Чонгука, массируя приятно голову. Безмолвное спасибо и ты хорошо справляешься.              Внизу живота начинает искриться и тянуть знакомо. Чимин приветствует это чувство всем своим существом, смакует недолго и резко съезжает попой обратно на грудь. Ему бы отдышаться сначала как следует да голову в порядок привести, но вместо этого он переворачивается опять, устраиваясь удобно на коленях Чонгука, чувствуя прямо под своим членом его крепко стоящий.              Контакт глаза в глаза как небольшой пит стоп, чтобы настроить все системы и вернуться к своему сознанию. У Чонгука в зрачках взрывается сверхновая, образовывая вселенную с миллиардами звёзд. Там и чёрные дыры, и захватывающие туманности. Там те самые чувства, которые не позволяют Чимину от него уйти.              У него самого же в глазах только шестнадцатилетний мальчишка, комплексующий из-за своего большого носа и шрама на скуле; у которого под косухой старшего брата чёрно-красный в полоску свитер с растянутыми рукавами и дурацкий кулон-замок на шее, где спрятаны самые убогие их с Чимином фотографии. Он даже видит того Чонгука, который после особенно жёсткого трипа* бьётся в истерике на их кровати и как безумный зовёт к себе только одного человека.              Их такие разные вселенные замыкаются друг на друге, искря так ярко, что слепит глаза.              Чимин наклоняется медленно, целует приоткрытый рот, продолжая смотреть теперь в упор. Чёрт, ему почти наизусть знаком даже узор мелкой сеточки морщинок в уголках глаз. Чонгук смотрит на него, отвечая, как завороженный и даже не замечает, как Чимин вытягивает руку к снесённому ими столику и среди вывалившихся вещей находит маленький тюбик смазки.              В следующую секунду он садится снова ровно, раздражённо и нетерпеливо стягивая с Чонгука футболку. Глаза загораются при виде красиво сплетённых узоров, вбитых в медовую кожу чёрной краской. У него во весь бок трёхцветная кошка с шипами вокруг, в зубах карликовый кролик с перекусанной шеей. Все знакомые называют эту татуировку уродским переводом тела, но Чимин, увидев впервые, затрахал Чонгука до такой степени, что тот отключился сразу после своего третьего оргазма, уставший и вымотанный.              У Чимина тоже есть такая «уродская» татуировка — чёрно-белая бесконечность на лодыжке. Но уродской он называет её уже сам, хотя Чонгук до безумия любит при любом удобном случае прижаться к ней губами или обвести большим пальцем, словно заговаривая.              Возвращаясь к реальности из-за сжавших бёдра ладоней, Чимин встряхивает голову, откручивая тут же крышечку.              — У нас этим добром весь дом забит, — как-то слишком радостно говорит вдруг Чонгук, — в каждом углу то смазка, то игрушки какие-нибудь. Не больные ли извращенцы?              Чимин не покупается на весёлый голос, чувствуя в сжимающих его ладонях лёгкую дрожь, но кивает в ответ с улыбкой, разогревая немного смазки в руке и, повернувшись снова спиной, хорошо смазывает член младшего.              — Слабо сказано, — на тихом выдохе он пересаживается на бёдра, ждёт, когда Чонгук приподнимется немного на локтях, обеспечивая себе лучший вид, и приставляет головку к своему входу. Тянуть смысла нет, но он всё равно это делает, не опускаясь полностью, а только пропуская внутрь совсем чуть-чуть.Чонгук мычит через плотно сжатые зубы и откидывает голову назад, пытаясь толкнуться навстречу. Член идёт туго, так что дырочка горит немного из-за растяжения, но даже так Чимин роняет бессовестно грешный, низкий стон. Сейчас, сидя на каменной плоти своего парня, он чувствует себя едва ли не королём мира: эти крепкие бёдра под руками — настоящий трон, и Чимин горд быть единственным его обладателем. Горд, хотя по-прежнему зол и обижен.              Он поворачивает немного голову вбок, привстаёт и садится обратно на пробу, не слыша — скорее собственным телом чувствуя рык младшего. Щиплет легонько за бок, тут же разглаживая покрывшуюся мурашками кожу.              — Эй, — голос срывается почему-то, — избавь… избавь мою голову от ненужных мыслей.              Большего и не нужно. Чонгуку не надо разъяснять, о чём речь, потому что он по одному брошенному в его сторону взгляду понимает всё гораздо раньше, чем успевает дослушать слова.              Он ложится обратно на спину, отекшей и покалывающей рукой ведёт вдоль напряжённой спины и, уперевшись для удобства пятками в пол, вскидывает бёдра одновременно с тем, как Чимин на его член опускается. Насыщенность ощущений такая, что их слитый в один стон слышат, наверное, даже жильцы через два этажа. Тела подхватывают знакомый ритм из голодных движений навстречу друг другу.              У Чимина чуть-чуть печёт внутри, но он игнорирует дискомфорт полностью, расставляет ноги в стороны и ускоряется, упираясь одной рукой в пол, а другой чуть дразня мошонку. Ему хорошо, боже, он впервые за прошедший час или около того чувствует себя настолько потрясающе. Нравится играть темпом, то быстро и резко опускаясь, то плавно раскачиваясь бёдрами.Чонгук принимает всё, ногтями царапает талию, помогая насаживаться на свой член. Внутри так потрясающе, что позвоночник яркими искрами простреливает. Растаять можно в жаре и тесноте, его надёжно в себе запирающих.              У Чимина, и без того измотанного их недавней дракой, начинают уставать и дрожать ноги. Он мечется на коленях младшего, упираясь руками то в бёдра, то в пол, то в живот. Чонгук давит ему на бока, заставляя чуть притормозить, и, обняв обеими руками, тащит спиной на свою грудь.              — Вот так, малыш, я помогу, — ласковое прозвище как обычно мурашками разносит приятное чувство по коже, так что под ложечкой начинает сосать. Так привычно и хорошо. Чимин доверяется. Выпрямляет одну ногу, другую чуть сгибая в колене, и откидывается головой на широкое плечо. Так удобнее. Так ближе и интимнее в сотню раз.              Чимин чувствует горячее, загнанное дыхание своей щекой, чуть поворачивает голову и тычется носом в челюсть, оставляя там короткий поцелуй. Руки с груди ползут на живот и ниже, ладонь накрывает потяжелевший от возбуждения член.              Первый же толчок под новым углом выгибает Чимина дугой. Он хнычет протяжно и требует повторить ещё. Пальцы его путаются в чуть вьющихся, отросших прядях младшего, тянут в стороны, пытаясь передать отчаянное желание получить больше, резче, быстрее.              И Чимин получает. Они перекатываются чуть на бок, и Чонгук, приподняв его ногу за бедро, толкается снова. Ещё, ещё и ещё, пока рот старшего без перерывов выдаёт всё новые и более звонкие стоны. Жар расползается от груди и ниже, они двигаются так идеально и гармонично, как научились только спустя год своих отношений. Чонгук как настоящий исследователь ставил опыты, учился управлять собой так, чтобы в его руках Чимин звучал как безупречно настроенный музыкальный инструмент, чтобы брал ноты, от которых волосы на предплечьях вставали бы дыбом.              Сейчас Чимин именно так и звучит. Требует капризно себе больше, разрешая взамен брать всё своё без остатка.              — Такой ты невероятный, Чимин, — Чонгук рычит в мокрую макушку, целуя наугад и снова меняя позицию. Он укладывает Чимина на живот, чуть приподнимая бёдра, и устраивается сверху на вытянутых руках, упираясь коленями в пол. Движения его становятся мощнее и безжалостнее, а быстрый темп приносит то блаженное спасение от ненужных мыслей, о котором просил старший.              — Да… чёрт, вот так… — Чимин упирается лбом в пол, об который разбивается каждый новый стон и крик, падающий с израненных губ, и цепляется одной рукой за запястье Чонгука. — Боже, как хорошо… Пожалуйста… п-пожалуйста, Чонгук, то-только не остана…              Чимин прерывается на долгий стон, когда Чонгук толкается глубоко, запирая себя в жаркой узости, и крутит бёдрами. Выходит до головки медленно, ждёт, когда плечи Чимина перестанут мелко подрагивать, и толкается обратно, после уже не сбавляя темп. Чуть подуспокоившееся сердце начинает снова бешено колотиться, встаёт где-то поперёк горла, позволяя только разбитым хрипам проходить наружу.              Теплая эйфория вместе с первой слезой бежит по щеке Чимина.              Он поверить себе не может, машет головой, но новая волна почти болезненного наслаждения прошибает всё тело и вот уже две слишком очевидные дорожки блестят на его лице.              Чимин плачет. Будь его мозги на месте, постыдился бы однозначно, но сейчас дела нет абсолютно никакого. Крепкие предплечья Чонгука, упирающиеся раскрытыми ладонями в пол по обе стороны от его плеч, исполосованы свежими царапинами от ногтей. Его не жалеют, как не жалеет и он сам. Чимин как за последний шанс остаться в своём уме держится за него, кричит и роняет крупные слёзы на раздражённую кожу щёк.              Ему не просто хорошо. Ему на самом деле помимо всего больно и очень страшно. Сердце в груди вдруг становится таким большим, что с треском ломает рёбра.              Чонгук успокаивает его своим телом: ложится сверху, опускаясь на локти и прижимаясь грудью к мокрой спине. Ни на секунду не прекращает брать своё, бёдра работают в ровном, отлаженном ритме, со звонким шлепком прижимаясь к раскрасневшимся ягодицам, на которых щипятся его укусы.              Стоны вперемешку со всхлипами сыпятся с покусанных и залитых слезами губ. Чимин просто не может больше, трясёт быстро головой, будто не верит в то, что вот-вот кончит. Оргазм размажет его, разложит на неровные части и страдать заставит ещё больше. В нём сейчас столько всего. Боже, как много в него набито в этот момент чувств и эмоций. Такое точно не может закончиться хорошо.              Поэтому он впервые в своей жизни боится кончать. Ему кажется, что после этого оргазма он просто перестанет существовать. Что даже крепкие руки Чонгука не смогут удержать его в этой реальности.              Так же, чёрт возьми, не бывает.              Но именно так и происходит. Когда Чонгук просовывает как-то под него руку, накрывает член ладонью, пережимая сначала у основания, а после протаскивая плотно сжатый кулак до самой головки.              Чимин кончает с болезненной оттяжкой. У него всё тело трясётся невероятно, и он совершенно не может его контролировать. Даже сейчас, когда одна волна за другой режут его наслаждением и тёплой лёгкостью, ему страшно, потому что этих ощущений так много и они никак не заканчиваются. Каждый нерв в теле кричит болезненно, но словно именно эта боль становится катализатором для следующей волны удовольствия и так до тех пор, пока чувствительность не начинает сводить с ума.              Ему всё ещё страшно, ему страшно ровно до тех пор, пока он не ощущает вдруг разлившийся приятно внутри него жар и не понимает, что Чонгук тоже кончил.              Сильное напряжение резко отпускает тело, и Чимин, наконец, способен ощущать что-то кроме того взрыва, эпицентр которого обосновался у него в паху. На плече и ягодице вдруг начинают болеть укусы, и он с удивлением для себя заметил, что Чонгук, очевидно, вцепился в него зубами, кончая.              Дышать тяжело из-за придавливающего сверху тела. Дышать тяжело и совсем не хочется.              Внутри поселяется вдруг такое умиротворение, что совершенно точно не хочется возвращаться в реальность, где их с Чонгуком ждёт серьёзный разговор, если не что похуже. Он открывает слипшиеся из-за слёз глаза и с удивлением замечает лежащего на боку прямо перед ним Чонгука: тот перелёг, видимо, только что, тяжело дыша и со странным выражением лица рассматривая старшего.              — Скажи, пожалуйста, что мы не сделали хуже, — внутренности выворачивает из-за того, как слабо и обречённо звучит его голос. Чонгук будто и сам поверить не может, что их ссора закончилась всё-таки так.              — Если оставим всё, как есть, то да, мы проебались, — отвечает Чимин и ведёт кончиками пальцев по запёкшейся крови из раны у младшего на щеке. Наверняка, у них обоих сейчас вид максимально отстойный.              — А если пойдём в кровать, ты меня всё-таки послушаешь, а потом обработаем друг другу раны?              Чимин даже дышать перестаёт на несколько секунд. Ему вдруг противно становится от самого себя, залетевшего с криками и обвинениями в квартиру, ударившего мальчика, который смотрит на него так искренне. У которого в глазах за наглостью прячется огромный, уродливый страх потерять. Он кусает губу, не давая ране на ней как следует срастись. Подползает ближе к Чонгуку, упираясь своим лбом в его, и шепчет дрогнувшим голосом.              — Если у тебя нет достойного объяснения, почему ты опять крутился в своей наркоманской тусовке, то, Чон Чонгук, катись к чёрту.