Злое зло

      У Лютика изящные длинные пальцы для музыканта, у которого тесный симбиоз с собственной лютней. Прекрасно на ней играет, перебирает нежно струны, будто это самая невинная и добрая мадам, о которой можно только мечтать. Соблюдает ритм, не изменяет своему деликатному вкусу, соблюдает все законы музыки. Ему нет равных. А если собираешься сравняться — попробуй, докажи, стой на своем.       Лютику холодно глубокой ночью в сумеречном лесу. Пылающий костер не греет, но освещает пространство. Дабы не казалось, что в лесу, кроме тебя, никого нет. Будучи в лесу, стоит помнить, что ты в гостях.       Большого ума и не надо, чтобы сказать, что он здесь совсем-совсем один.       Со стороны Лютика на бревне сидит Геральт, рассматривает языки пламени, не двигается. Моргает редко, медленно, будто уходя с каждым разом в себя все глубже и глубже. Манекен в живом обличье, с самыми яркими золотыми глазами и белесой шевелюрой. Прохладный ветер леса гуляет в его белоснежных волосах, запутывает, и свисают с бровей и ресниц. Ни одного микродвижения, и его нечастые вдохи с выдохами не услышать, — смотрит в одну точку в никуда.       Он не реагирует на внешние раздражители.       И Лютик не может понять, что он делает не так.       Струны отскакивают от пальцев, в голове музыканта шлейфом рвутся слова песни, и этим хочет вызвать должный ответ. Хоть какую-то незначительную реакцию, которая и внимания не стоит. Словами или мелодией лютни со словами — для музыканта разницы не существует, но так думает он сам.       Когда для Ведьмака разница колоссальная.       Переводя свой печальный взгляд с Геральта на костер, пытается настроиться на другой лад и набирает больший темп, заводя веселую шарманку, нежели грустный и угнетающий реквием.       Лютик вошел во вкус своего незамысловатого бренчания: встал с бревна, ломает под ногами засохшие листья с травой, встает напротив Геральта. Их разделяет только трещащий костер и рубиновый огонь.       И спустя пару ласковых движений по лютне, мрачный взгляд Геральта ожил: он смотрит ненавистью прямо на Лютика, взирает насквозь, раздвигает ребра, чтобы не мешались. Пытается врасти эту ненависть и в заводном музыканте.       Лютик не замечает сверлящий взгляд. Так проще — не придавать значения.       Геральт начинает хрустеть своими ледяными пальцами. Выламывать. Один за другим.       Так пытается сказать, чтобы Лютик угомонился.       Высокие октавы бы восхищали и вдохновляли, но Ведьмака они выводят из ума.       Хруст. Еще один громкий хруст суставами пальцев. Градусник заполняется не ртутью, а живой ненавистью, которая гуляет в Геральте, как самый страшный паразит.       На третий палец Лютик среагировал.       Встал ком в горле. Остановился, пару раз моргнул, отпустил милую лютню к бедру у синих штанов.       — Геральт, я, что, разве, плохо исполняю собственные мотивы? — в своей незабываемой манере, начинает он. — Скажи, что не нравится. Я адекватно отношусь к критике! Ведь только высокие умы и воспитанные люди будут ее принимать и делать выводы. Скажи, я прислушаюсь. Честное слово. Ну же.       Геральт молчит, как солдат. Ничего не показывает, будто смотрит в стену. Но даже белая стена дает длинную трещину, когда на нее оказываешь избыточное давление.       — Кстати, чтобы ты знал, то щелкать пальцами вредно. Суставы повреждаются… мне медик как-то говорил. Еле избавился от этой привычки. Тебе советую прекратить этим баловаться, а то, мало ли, отвалятся. Я же не записан где-то у тебя еще и как оруженосец? Скажи мне, что нет!       Лютик пытается делать вид, что все хорошо, пытается сказать, что слепой. Ситуация не накаляется, ситуация не подогревается, как чугунная сковорода, на которой валяется уж. И этот уж — он сам.       Геральт ему видится спокойным, умиротворенным. Обычно он всегда молчит на его баллады. Всегда оставляет без внимания старательность и открытый талант и как эти пальцы изводят лютню до оргазма, когда процесс начинает жить в музыканте.       И Лютик не видит никакой последующей реакции на слова, как только перестал повреждать суставы. Как смотрел уничтожающим золотым взглядом в темноте, так и продолжал. Не моргая. Это на него похоже. Забавно.       Лютику забавно.       Поэтому, он обходит костер, кладет лютню к бревну, на котором сидел, и усаживается рядом с Геральтом, который пристально наблюдает за каждым движением. Без слов. По взгляду и так все ясно.       Ясно то, что в магическом сердце и белой коже нет души.       Ведьмак видит эти голубые глаза, которые так выделяются на общей картине, схожие с самым чистым небом после дождя. Он видит себя в них, и как ярко горит костер. Лютик красив.       И его так хочется поломать.       Бард медленно, нерешительно, боясь напугать или даже самому сойти с катушек, прикасается теплой рукой к щетине Геральта. К колючей скуле, проводит аккуратно вниз, старается утащить из реальности. Впервые притрагивается к обжигающей ледяной коже, дрожит, боится резких движений. Но с такой же магией манит, ломает под себя, заставляет играть в поддавки.       Лютик не пророк, чтобы делать ставки.       Геральт реагирует так, как следовало ожидать: выворачивает тонкое запястье и заставляет барда уже лежать своей хрупкой спиной на жестком бревне. Лютик шипит от мертвой хватки. Ему этой рукой играть на лютне. Кости грозятся крошиться от ярости, которую Геральт вымещает на все происходящее.       Скрытое желание Лютика вышло наружу. Злой дух вышел наружу, и Геральт, как-никак, предназначен, чтобы злых духов изгонять.       — Хочешь узнать мое мнение о твоих песнях? — безэмоционально смотрит сверху Геральт, не давая барду двигаться больше дозволенного.       — Ага. Да. Только, традиционно, сообщают мне мнение в других позах, — Лютик ерзает.       И делает только хуже.       Ведьмак сильнее сжимает его запястья. Жжет. Больно.       — Геральт, это не так работает, — он тянется вверх, но никуда дороги нет. Волосы падают на лицо, а Ведьмак сверху только усугубляет стабильность барда. — Совсем не так. Я сочту это за флирт и игру.       Геральт делает все намного проще: перехватывает два запястья в одну свою руку, заламывая над головой музыканта.       — Мне больно, Геральт!       — Мне все равно, Лютик.       — Какого хрена!       Геральт устраивается поверх таким образом, чтобы полностью лишить барда возможности делать лишние манипуляции.       Янтарные глаза светятся по-другому, и Лютик это замечает только сейчас.       В дрожащих венах сворачивается кровь. Лютик окутан страхом, огорчением.       Беспричинной ненавистью Геральта.       Лютик начинает активно ерзать, но ноги Ведьмака — нелегкая цель для устранения.       Лютик лучше всех. Слаще всех. Милее всех и умнее.       Геральт это знает. Смакует на языке, язвительно улыбается.       Затыкает неугомонный рот холщовым мешочком для зелий.       Лютик не знает, что делать. Поэтому по его пунцовым щекам уже скатываются еле видимые в темноте слезы.       Ведьмак ненавидит и любит эти глаза, длинные руки, прекрасное худощавое тело.       И прекрасно знает, как донести это до Лютика.       Геральт знает, как преподнести свои мысли на понятном языке.

***

      Лютику хорошо. Отлично. Чувствует себя, как рыба в воде: непринужденно, легко, свободно. Как у себя дома, когда дает выступления в пабе, дабы прожить до зарплаты Геральта.       В пивной жарко от ажитации, которую воссоздал Лютик для такого количества народа, который бесстыдно и безостановочно осушает стакан за стаканом, заедая все жменями старого сыра, облизывая свои грязные пальцы. По усам текло, а в рот не попало.       Лютику почти все равно, кто его слушает, и кто ему в карманы кидает монеты. Деньги не пахнут.       Он играет для мужиков свою знаменитую на весь север балладу. Поет отменно, талантливо, зная в этом толк. Только, эту культовую песню Геральт слышит по триста раз каждый вечер, каждый божий день и по утру, когда бард разогревается. Геральт обещал одному из здешних снобов победить нечисть, которая ворует его полумертвый от голода скот и таких же людей. Зачем демону полуживые рабы? Непонятно. Вкусные, наверное. Косточки обглодать любит.       Геральт дал свое железное обещание, что избавит город от терроризирующего демона любыми способами. Но, вместе с этим в придачу, не обещал, что обязан слушать песнопения Лютика каждый проклятый вечер.       Мирно сидя в углу паба за литровой кружкой пива, он пытается убить время до полуночи, когда эта тварь выходит в свет. Стакан липкий, противный, и от него воняет чем-то горьким и кислым одновременно. Про мытье посуды здесь не слышали. Но Ведьмаку до лампочки. Хочется выпить, промочить горло и иссушить стакан от крафтового пива до самой последней капли. Так интересней наблюдать за каждым оживленным телодвижением своего милого барда.       Лютика спасает от плохих мыслей музыка. Только она способна захватить его с собой.       В помещении создается пьяный туман, который мерзко начинает мельтешить перед глазами крупицами, как делает это Лютик: суется из стороны в сторону с лютней, берет высокие ноты, задает ритм и мелодично поет прекрасным дамам в лицо. Ангельский голосок. Фрау красивые, ухоженные, явно купленные знахарем для лечения собственных недугов. От них пахнет цветами и немытой мандой.       И Геральт наблюдает, чтобы он не натворил дел.       И, в один непредвиденный момент, когда Лютик уже закончил ласкающее уши стрекотание про похождения сильного и могучего Ведьмака, его приступают пронзительно освистывать со всех фронтов, бурно аплодировать, разливать пиво от ударов стаканов и истерично смеяться. Паб стоял вверх дном, забыл, что такое тишина, и всю эту горячую и заводную атмосферу задал Лютик, стоило ему развязно, словно с вызовом, перешагнуть порог. Большая часть этих дураков — интеллектуальное отребье и тупиковая ветвь эволюции.       Стоило ему перебить весь мужской шум своим ласковым, хриплым урчанием, как поджилки Геральта напряглись.       Потому что он только его.       Лютик знает, что он ощущает в воздухе каждый его вдох и выдох. Каждый незначительный скрип суставов. Каждый удар зубов.       Лютик в благодарность поклоняется мужикам и девушкам стоя на деревянном столике, и резко разворачивается к Геральту, еле сохранив равновесие. На нем прилипшая от духоты челка, слипшиеся черные ресницы, как смола, и для Ведьмака выглядит просто… роскошно.       Лютик начинает улыбаться, мягко и невесомо, и больше мира для него не существует. Спрашивает своими голубыми глазами, как он отыграл, как его выступление на всю пивнушку. Как его песни, как слова песни, как он сам.       Немой просьбой умоляет, заклинает Ведьмака, не обращая внимание на самую высокую критику пьяного народа.       Потому что его волнует мнение только одного человека, без которого уже не может стоять на ногах.       Легкие обжигает изнутри. Эти золотые глаза и белые волосы отнимают все живое в нем. Все, что только может шевелится в Лютике.       — Как я отыграл? Как? Хорошо? Плохо? Нехорошо? Неплохо?       И никакие монеты в льняных мешочках больше не волнуют. Никакое золото, никакие драгоценности даже рядом не стоят, какую мощную энергетику источает Ведьмак.       Геральт — твердый и жирный нуль в эмоциях на лице: прорезает его янтарными глазами, оценивает, крепко сжимает масс.       Эль чувствует, как градус злости Геральта тянется к потолку. Геральт в той маниакальной фазе, когда говорить с Лютиком не хочется и в помине. Ради сохранности отношений.       Отворачивается, делает большой глоток, смакует. Гортанно хмыкает.       — Неплохо.       В глазах барда танцуют — нет, ликуют — бесы. Он получил самый желанный комментарий, ради которого играл весь пьяный и горячий вечер. В груди разрастаются цветы, быстро распускаются и заполняют бедные легкие с грудной клеткой. Дышать больше не представляется возможным. Лютик на седьмом небе.       Он мигом спрыгивает с затхлого столика с самой ласковой улыбкой на лице, которую только мог увидеть Геральт. Подходит ближе, чувствует холодный запах Ведьмака, как он ударяет в мозг. Как наркотик.       Обнимает любимую лютню, приближается еще ближе, дабы не перекрикивать оглушающий говор мужиков и удары стаканов.       — Я правда неплохо сыграл? Ты правда так считаешь? Вау. Я старался, очень старался. Выдохся на последних нотах, еле кислорода хватило.       Лютик прилип к Геральту, как банный лист к афедрону.       Не смог сдержать свой быстрый поезд разношерстных мыслей и эмоций, которых так хочется показать. Донести до Геральта. Но тот, в свою очередь, ничего не показывает. Будто даже и не слышит, что глаголет бард за пару сантиметров от его уха.       — Неплохо ты сыграл. Даже лучше, чем за все время, что мне везет тебя слышать.       — А вот это оскорбительно, между прочим! — сконфузился музыкант.       Геральт отпивает пиво, оно течет по пальцам, смотрит на стройного барда, на промокшее лицо.       — Приведи себя в порядок. Выглядишь так, будто тебя пытали в бане сутки.       — А что со мной? — Лютик отбирает у Геральта масс с пивом, пытаясь рассмотреть свое отражение. — Ну потный, что такого? Дай об тебя вытру.       Он начинает тянутся к его кожаному одеянию, но Геральт быстро затормозил возбужденного ситуацией Лютика.       — Иди отсюда. — деревянно, ответил Ведьмак.       — Не прогоняй меня! На мои монеты ты завтракать будешь, если что! — стучит с намеком по лютне он.       Геральт нахмурил брови. Продолжать разговор нет смысла. Не видит в нем должного оппонента в этом бессмысленном споре. Если это можно вообще назвать спором.       Но Ведьмак продолжает настаивать на своем. Давить авторитетом.       — Приведи себя в порядок, Лютик.       Голос звучал настойчиво, холодно, почти беспокойно за его внешний вид. Губа не дура.       — Приведу-приведу, не беспокойся, — отпивает он эль, и ставит обратно Геральту. — Наслаждайся вечером!       Лютик мигает ему, и Геральт засчитал за кокетство. Приступает напевать новую балладу, стучать туфлями по дереву, пробуждая толпу от небольшого перекура к новому выступлению и опустошению карманов. Геральт следит за ним, не даст далеко уйти. Не даст в обиду.       Он не даст никому к нему даже кончиком пальца притронуться.       Но раз на раз не приходится. Геральт в редких случаях защищает Лютика. Не дает спуску. Берет за шкирку, как котенка, и отчитывает будь здоров. У артистичных личностей тонкая душевная организация. Поэтому Геральт знает, что даже незначительная встряска для него будет полезной.       И все свое выступление Лютик смотрел на него, как на седьмое чудо света. Такое прекрасное, божественное, от которого невозможно отвести взгляд. Радуется в теле каждый полимер.       Смотрел на него влюбленными голубыми глазами, через которые видно душу. Которую так легко ранить, обидеть, и довести до истерики.       Только музыка и ритмичные звуки лютни помогают ему уйти в самую глубокую амнезию, забирая невзгоды куда подальше.       И Геральт знает вне всякого сомнения, что Лютик от него никуда не денется.

***

      Лютик сидел одиноко в гостиничном номере с улыбкой, которую малопонятно, что вызвало. Просто хорошо, ничего сверху не давит на черепную коробку: аккуратно перебирает тонкие струны лютни, пытаясь понять, в какой промежуток времени она перестала слушаться. Вроде бы нормально общались, дамам не грубит. Настроечные колки работают не так, как задумано: крутятся больше дозволенного, слетают, скрипят. Просто Лютик боится, что может сделать только хуже.       Перебирает, перебирает, настраивает, регулирует, все тютелька в тютельку. Закрепляет, шикает, что поспешил. Надо нежно, медленно. Как кролика гладишь. Боишься сделать больно, доставить дискомфорт.       Но, как только перемял ноги и поменял положение лютни, струна выскакивает и бьет таким лязгом по мозгам барда, что выражение лица изменилось по щелчку пальца.       Прошибли пронизывающие кожу мурашки по всему телу, как цыганские иглы в позвоночные диски и мышцы. Все приобрело черно-белый оттенок. Перемазали вязкой черной краской. Какой сейчас год?       Испуганный мозг проецирует Геральта, сильные белые руки, ядовитые глаза и дефективную страсть. Белый волк. Злое животное. Голодное животное — страшное животное. Убивают сородичей ради своей жизни. Геральт издевается над ним, убивает психику музыканта в тартарары. Делает это медленно, сам того не осознавая. Но действует он безупречно. Без нареканий.       И тут Лютику становиться поистине страшно.       Как он потешался над ним, глумился ради собственного удовольствия. Как затыкал рот, мешал двигаться. Но не мешал доводить все до сочной кульминации. Надо же доводить все до конца.       Сердце нагоняет кровь вдвое раз. Работает в две ставки. Лютик не выдерживает такого изнасилования со стороны собственного мозга, и подрывается с кровати, как ужаленный. Смотрит на белое постельное белье, на складки, и загнанно дышит. Руки не находят себе места: то лицо, то талия, то ноги. Ноги дрожат. Предатели. Лютик загнан.       Легкие жгут неестественно, тело начинает вспоминать и поднимать Лютику все эти прикосновения, жгучую боль в бедрах. Нельзя стоять дальше на месте. Надо удирать, чтобы волосы не успевали.       Нельзя задерживаться.       Лютик пытается собрать себя воедино. Но быстро реагирует, начинает потрошить мешки с золотом и наполнять свои карманы в глубочайшей панике.       Нет. Зря таким образом попытался набрать золота. Все падает на пол, трещит и звенит. Геральт может придти с минуты на минуту.       До черта жуткой спешке забирает сумку, еле подбирает упавшие монеты и подбирает первую попавшуюся пару обуви. Не соображает, что может еще засунуть и протянуть в дороге до следующей деревни. Все тело ему сейчас — непримиримый враг.       Лютик не понимает, что он делает не так.       Пытается обуться, пропускает пару раз пятки и еле доходит до массивной деревянной двери, спотыкаясь об свои же ноги. Ничего не слышно. Собственное дыхание перебивает все. Закрывает рот, прислоняет ухо и слышит чужие голоса из соседнего номера и как общаются соседи, а там еще и шаги по коридору.       Нельзя выходить через дверь. Нельзя спускаться на первый этаж. Ведьмак может быть там. Может увидеть Лютика и сделать намного больнее, чем в первый раз.       Он не бесплатная игрушка, которую поломал и выбросил.       От нервов он пропотел. Спина взмокла, что полный абзац. Быстро отстраняется от двери и добегает до окна. Смотрит — никого, только лошади на привязи. Прекрасно. Надо одолжить одну.       Отпускает запуганный взгляд еще ниже — небольшой занавес, который не обещает, что выдержит массу Лютика.       Но его страх и желание жить сильнее, чем чувство привязанности.       В этот момент Лютик понял, что до усрачки боится высоты. Берется за голову, сжимает свои густые волосы в кулак и еле сдерживает истерику в грудной клетке. Не понимает, как поступить правильно, как поступить именно так, чтобы не ошибиться. Осматривает комнату в последний раз, каждый ее уголок, делает глубокий, переводящий дыхание, выдох.       Запах Ведьмака. Запах черной магии и смрад смерти, ненависти, ярости и желчи. Где-то в углу виднеется его рубашка, которую он переодевает, когда за город выезжать не надо. Но ни мечей, ни доспехов, ни знаменитого жетона. Лютик один со стойким запахом, который надолго оставил след в слизистых. И он надолго не отпустит сны от ночных кошмаров.       Он пододвигает прикроватную деревянную тумбу, роняет масляную лампу и вылазит в окно под ветер. Перешагивает, занавес держит. Отлично. Главное — не кричать и не скатиться задницей вниз.       Но, стоило ему сделать еще один шаг и закусить язык, чтобы не издать истошного звука, как плитка под ним начинает расступаться, и бард уже стремительно катиться по наклонной на землю.       Скатился вниз, как по горке, обмазанной маслом. Кричит на суете, и грубо падает на землю задницей вперед. Белый свет не мил. Показалось, что глаза посыпались, как больно.       Но Лютика хватает только на тихое нытье, огромный испуг, и боли он не чувствует. Грязь впитывается в красивые голубые штаны.       Баста.       Духу не хватает двинуться. Ему хочется верить, что это палочка так громко хрустнула, а не парочка позвонков и бедро.       Но, стоило ему придти в себя из оцепенения и мощной контузии, как слышит надвигающийся цокот копыт.       Цокот все отчетливей, громче, звонче. Дает о себе знать. Таранит барабанные перепонки наотмашь.       Цоканье останавливается перед охваченным страхом Лютиком. Плотва дышит ему в густую макушку.       Лютик слишком поздно понял, чья эта лошадь.       Бард поднимает голову.       Геральт смотрит на него невозмутимо. В своем репертуаре.       — Больно, наверное, падать со второго этажа?       Голос — айсберг, и градус тела музыканта полным ходом падает в минус.       — Я увидел госпожу, хотел позвать. Но ровная осанка не означала, что лицо у нее лакомое, — пытается держаться бард. Еще парочка слов — и он иссякнет.       Лошадь фыркает. Геральт не дурак. Он видит разбитую лютню, мешочек с вещами. Рассыпанные монеты.       Красные щеки от слез.       Видит страх в этих милых глазах.       Молнией переводит тему, потому что Лютик не в том положении, чтобы искать себе оправдания:       — Ты сильно повредил связки, Лютик.       Этот голос звучит, как зов геноцида.       Лютик моргает пару глаз, жмурится силой. Не спит. Это все не сон. Поворачивает голову — поломанная лютня, с торчащими струнами в самые разные стороны. Он старался ее привести в порядок до трагедии, которой и не должно было быть.       Язык запал. Горло онемело.       Лютику впервые нечего сказать. Его номер шестнадцатый.       Лютик впервые осознает, что привязался не к тому.       — Жаль лютню, — Геральт одергивает Плотву. — Я куплю, что требуется, чтобы подлатать тебя. Будь в следующий раз аккуратен, пытаясь удрать.       Лютик отползает назад, корежится и шипит от боли. Встречается со стеной здания.       Геральт его пугает до смерти. Эти глаза следят за ним, не дают уйти на сантиметр дальше. Не-а.       — Мне возвращаться в номер? В номер? Который на втором этаже? — в бреду, отвечает Лютик. — В кровать?       И ответ у Геральта всего один, и это то, что Лютик хочет услышать до того, как ему в лоб прилетит отравленная стрела:       — Да, Лютик. Возвращайся медленно, молча. Будь послушным.       Ведьмак затмевает единственную тлеющую свечу у привязи. Его глаза ей замена.       Золотые глаза говорят о том, что повторные нравоучения о субординации повторятся в двойном обилие. Теперь он будет внедряться не только в мозг, но и в мышцы, кости.       Под нежную кожу.       Голубые глаза говорят о том, что душа музыканта дала трещину.       Лютик не понимает, что он делает не так.       И Геральт знает, как донести свою мысль правильно.