Мудрость асов

Смертные говорят, общее несчастье сплачивает. Неправда это. Разве назовешь сплочением то, что объединяет общей усталостью, гасит краски жизни, ложится грузом общей вины? Сближает радость, радость, разделенная с самыми дорогими, даже радость битвы, а тут и радость становится то ли кощунством, то ли свидетельством бессердечия… Остается только копаться и копаться в прошлом, ворошить воспоминания, в бессмысленном поиске того момента, когда еще все можно было изменить, если бы... если бы... Локи никогда не был странным. Или всегда был и мы привыкли. Любил читать – так разве это странно? Мы все рано выбираем свой путь, кто-то становится воином, кто-то подчиняет себе изначальные силы. И то, и другое – оружие, и им надо учиться владеть. Может быть, все началось тогда, в конюшне. Локи полоснул мою руку кинжалом, и тут же – свою. Обрадовался, что у нас одинаковая кровь. «Одинаковая», - как будто с облегчением тогда сказал. А я просто надавал ему за глупую шутку. Как старший брат. И даже выражения глаз Локи в тот момент не заметил, а оно, наверное, уже тогда было странным. Он такие сказки сочинял… Страшные… Я боялся, хоть и не признавал этого, конечно. Удивительное обаяние было у его историй, пугали они так же сильно, как притягивали, завладевали мыслями, все эти его монстры, прячущиеся за окном, живущие в саду. Странный, пугающий мир, который Локи для чего-то нужно было создавать, выпускать из души, показывать мне. То ли чтобы поразить старшего брата, то ли чтобы помощи попросить. Может быть, уже тогда они окружали его, караулили в темных углах, ждали своего часа, чтобы напасть и утащить в безвозвратный мрак. Сколько я помню Локи, в его комнате все вещи лежали в каком-то ему одному понятном порядке. В очень важной последовательности, так что трогать что-то было категорически нельзя. Нет, я, конечно, не выполнял его запрет – когда хотел отомстить ему за очередную злую шутку. И никогда не задумывался, почему брат терпит любую боль на тренировочной площадке, а если передвинуть стопку книг, так у него мир рушится. А он и рушился, как я теперь понимаю, но разве я мог тогда это осознать… Мы же были совсем дети. Да я, наверное, много просто не замечал. И отец, и мать тоже. Никто не ждет, что безумие поселится в семье, пожрет самого… самого достойного, всем странностям ищется объяснение, до последнего момента, когда встанет перед тобой смеющаяся белая маска с черными провалами глаз… А где же Локи? Где он, куда пропал? Осталась только его оболочка, а сам он скрылся в безднах. И почему я верил, что Локи мне завидует, почему? Такое удобное объяснение его иногда холодным, чужим, полным злобы взглядам. Как маг он едва ли не был сильнее меня на поле боя, а в государственных делах и вовсе меня превосходил – откуда могла зависть появиться? Зависть и легкомыслие – такие нетревожные объяснения для любых поступков. Но когда Локи не туманился злобой, он был прекрасен. Смел в бою, весел, азартен… «Не сомневайся в моей любви, мой брат и друг», - невозможно было в нем сомневаться ни секунды. Надо было ему говорить об этом, что нет и не может быть сомнений… А после дня треклятой этой коронации как оползень сошел, сметая на своем пути все. И в чертоге Бивреста в глазах Локи уже плескалось безумие, огнем полыхало, пыточным и для него самого. Нагромождение странных, кровавых деяний выстраивались в его голове в некую логическую цепь, непонятную уже никому. Но ему казалось, что он… Что все ради Асгарда, ради семьи. А отец сказал: «Нет» - в надежде, что Локи услышит. Не услышал. Мы его нашли спустя трое суток. Даже в бездне не скрыться от глаз Хеймдалля. Только Локи уже ничего не говорил. Просто лежал. Или сидел, если его усадить. Как послушная кукла – если руку ему поднять, она так и оставалась в том же положении. Тело его было как опустевший дом, покинутый хозяином. Мама с ним говорила, просто сидела и рассказывала часами о чем-то, я тоже… Просил его вспомнить, ведь нам было что вспомнить – хорошее, живое. Иногда накатывала злая, безысходная досада - да разве же мы недостаточно хотим вернуть Локи, разве нашей любви мало, чтобы пробиться к нему, показать путь обратно? А потом он проснулся. Просто проснулся утром, как будто ничего не было. И спросил, все ли готово к моей коронации. Мы очень осторожно радовались, чтобы не повредить вновь обретенному Локи. Отец и мать плели тонкие магические кружева, какие-то целительные заклятия, так что казалось, стены дворца начали источать мягкий свет, излечивающий любую хворь и разбивающий всякое проклятие. Цветы тогда стали расти в саду совершенно потрясающие, плоды каждый день созревали, еще немного, и Идунн лишилась бы своей яблочной монополии. Цверги бы заколосились, если бы хотя бы сутки провели тогда во дворце. Но Локи все равно был окутан тенью, а потом к нему пришли они. Сначала слуги услышали, как младший принц говорит с пустотой на неведомом гортанном языке. А потом уже и я услышал и увидел. Залитый мягким светом, среди благоухания и цветов он был замкнут в собственной, никому невидимой темноте и спорил, ругался, судя по язвительным интонациям. Одно слово показалось знакомым: «Читаури…». Так назывались монстры, жившие в его детских рассказах. И никаких им не было преград – ни магия, ни светлые заклятия их не остановили, они жили там, в темноте, в которую ушел Локи. Отец отправился в Ётунхейм, просить помощи. Последняя надежда была на носителей изначальной магии. Однажды сначала инеем подернулись Золотые ворота и ледяной холод вполз в Асгард, а за ним вступили на землю асов трое Инеистых великанов. Если бы праматерь Аудумла шла за ними, все равно не стала бы эта маленькая процессия более величественной. Вечные, древние, как сам холод. Локи их, конечно, не видел. Они творили свое таинство, скрытые пологом и магией, подчиняя дикую мощь извечных сил, властвовавших до начала миров. Очень я сильно тогда надеялся на этих красноглазых. Только ничего не получилось у ётунов, хоть и не было в Девяти мирах ничего сильнее их волшбы. Отец долго с ними беседовал наедине, и лицо его было бесконечно печально, когда он покинул тронный зал, хоть и прозвучали странные слова, сказанные ётунами напоследок: «Наши народы не имеют претензий друг к другу». Великаны покинули Асгард так же величественно, как и вошли в него, унося с собой плату за труды, тот самый Каскет. «Они прошлое, - сказал тогда отец, - наше время движется вперед, а их застыло как ледяная глыба. Их путь – искать утерянное в прошлом, пусть ищут». В общем, смерть Лафея ётунов почему-то вполне устроила, может, у них давно шла политическая борьба, хоть в их политике никто, кроме них, ничего не понимает, ее у них, вроде как, и нет вовсе. Я в тот же вечер сам отправился к ётунам задавать вопросы. Даже внимания не обратил на их вечное презрение к глупому асу. В общем, сила бога – его защита, так они сказали, безумен он или нет – защите этой без разницы, и сказали, что выход один – отправить такое божество к Хель. А я еще стал интересоваться, что они имеют в виду, но у этих мудрых ледышек терпение, видать, закончилось, так что ответили они уже совсем коротко, что безумное божество следует убить, и растворились в своих ледяных руинах. Хотелось призвать Мьелльнир и разнести этот мир замерзшей мудрости, от которой никакого толка, кроме самого жестокого совета, чтобы дать который капли ума не нужно. А пока я бессмысленно терял время в Ётунхейме, дома случилась беда. Окончательная. Мать обняла меня, а отец сказал… Брат убил Сиф. И не только ее… Сад и терраса выглядели, как после жестокого побоища, колонны частью раскололись, частью еще держались, зияя оплавленными язвами. Мьелльнир не отозвался на мой призыв, Всеотец решил, что разрушений на сегодня достаточно. В покои Сиф меня не пустили. Говорили слова, которые к ней не могли иметь никакого отношения: «Обмывают... Ее надо одеть...» Не знаю, сколько времени я пытался снести ненормально прочные двери, пока не понял, что на самом деле не хочу видеть, что с ней сделал Локи. И тогда я приказал провести меня к брату. Пока мы спускались все глубже в чрево дворца, я успел подумать о том, что кольцо, которое я заказал для Сиф, уже три дня как готово, а я не мог найти время, чтобы забрать его у ювелира, а мог бы успеть подарить, и еще я думал о мудрости ётунов, их ледяной правоте. Локи в камере, запечатанной тройным заклятьем, был удивительно спокоен и светел. Улыбнулся мне, как давно уже не улыбался. - Тор, я их все-таки провел. Они думали, я не вижу их ловушек, - сказал он и добавил чуть устало, как будто завершил какую-то тяжелую, важную работу, - все-таки я заставил их замолчать. И он снова улыбнулся. Погибших положили в малом тронном зале. В золотой ладье, укрытая до подбородка, лежала Сиф, ее брови были удивленно приподняты, как будто она видела странный сон. А потом был семейный совет. Сначала мы просто сидели молча, потому что Локи, и Сиф, и погибшие асы тоже были рядом и ждали наших слов. - Мы должны решить, - начал отец медленно и глухо, - последовать ли благоразумным советам и… - Нет, - сказал я, и мама тоже сказала: «Нет». Отец кивнул. Это был короткий семейный совет. Для Локи перестроили покои западного крыла замка. Мне кажется, он не замечает своего заточения, ограничив себя полюбившимися покоями. Иногда к нему снова приходят его монстры, которым он старается сопротивляться. А иногда он сам уходит так далеко, что становится страшно при взгляде в его опустевшие глаза. Но мы будем ждать, что когда-нибудь Локи найдет в себе силы вернуться и остаться с нами.