Гоморра

Дело шло к закату. Где-то на опушке леса, что был тёмен, как уголь, от кравшихся сумерек, человек резво работал лопатой. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три, раз-два-три. Когда придёт время остановиться? Пожалуй, лучше бы никогда, ведь стоит человеку вдруг забыть о деле, чуть-чуть заскучать, просто понадеяться на то, что труд его совсем скоро будет окончен, он почувствует, даже не смотря, на спине этот взгляд. Взгляд, украшенный не то ухмылкою, не то чем-то другим, скучающим, почти грустным, но жутким… и всё же ухмыляющимся. Красивая вышла могилка. Главное - своя. Раз-два-три. Раз-два-три. Лизавета Ковалёва сидела на небольшой, бесконечно твёрдой и бесконечно прекрасной софе. На невысоком столике перед ней стояли почти полная бутылка бурбона да пузатый стеклянный стакан, красиво сверкающий алым, густым пойлом, словно бы чьей-то нечистой кровью. Комната, охваченная полутьмой, едва выдавала постороннему скрюченный, слишком тонкий и угловатый силуэт девушки, склонившейся, как перед алтарём, перед сосудами, повалившись плечами, лицом на дорогой, лакированный стол. Крупные градины слёз то и дело капали с щёк, губ, кончика носа Лизаветы на деревянную покрышку. Очевидно, Ковалёва пила, и пила небезосновательно. Кажется, только сейчас она вдруг поняла, что была первый и единственным человеком, поминавшей papa сегодня. Сегодня день его смерти. Сегодня нужно пить. Раз-два-три. Раз-два-три. Когда в комнату вошёл Прохор, в усадьбе было совсем уж тихо. Только всхлипы, редкие-редкие, разрушали тишину, окутавшую поместье плотной непроницаемой пеленою. Прошка – юноша 17-ти лет с небесными, но какими-то глупыми глазами, - подошёл к столу девушки и, едва двинув осенними губами, прошелестел, как ветер, ими что-то. - Почему ты сам не сделаешь этого, нечистый? – спросила Лизавета, подперев рукой тяжёлую голову. - Я могу? Могу, конечно. Но тогда я умру, – сказал Прохор и склонил голову. – Ты не знаешь, но упыри любят своих хозяев. До смерти. Но если его убьёшь ты, я буду свободен. Удалился он также беззвучно, как и вошёл, оставив после себя лишь записку: «Ждите, дорогие, к ужину». Ужин. Кажется, господин Прохора определился с точкой невозврата. Лавочка, на которой Ковалёва сидела, кажется, стала вдруг продолжением её ног: она не могла с неё подняться. Не могла. В голове её, разумной головушке, плыли одна за другой мысли, образы. И чаще всех остальных, даже чаще, чем образ родного родителя, глядящего на неё будто из могилы, наполовину закопанной в землю, ей мерещилась книга, толстая-претолстая, большая-пребольшая, с громадным серебряным крестом, вделанным в самую обложку, – Библия. Строчки, чёрно-серые на пожелтевшей бумаге, носились иногда перед глазами Ковалёвой совсем беспорядочно, и Лизавета повторяла каждую из них себе под нос, за каждое новое слово спуская на щёку новую слезу. - Прости меня, Господи. Помоги мне, помоги, - шептала девушка, подняв к потолку покрасневшие глаза. – Не дай ошибиться в намерении. Раз-два-три. Раз-два-три. Прошка высушил вымокшие книги. Хозяин не простит, если они будут мокрыми. Раз-два-три. Раз-два-три. Ковалёва сжимала в руках вилку, глядя на неё с недоумением. Каким образом девушка оказалась вдруг на кухне, она не помнила. Однако вилка,одна из трёх вилок, что были в этом доме, успела согреться от нежного, но крепкого прикосновения Лизаветы. - Ты вообще серебро хранишь, а? – зло шикнула дворянка, сложив в шкап разочаровавший её прибор. Хотя, стоит ли удивляться тому, что на кухне вампира не водится серебра? Ковалёва робко надеялась, но надежда, очевидно, таяла всё больше, больше, больше… Лизавета читала молитвы: все, что шли ей на ум, кроме «Отче наш». Хотела было сложить руки в молитвенном жесте, но, едва подтянув их к груди, отшатнулась назад: ладони, каждый палец их был в крови. Лизавета моргнула несколько раз.Грудь её затрепетала было, но тут же успокоилась. Кровь была лишь иллюзией, но несколько слезинок всё же скользнуло по щекам. «Если он вернётся и сделает меня упырём, - думала Ковалёва, сжимая ладони в хрупкие кулаки. – Интересно, будет ли слышать тогда Бог мои молитвы? Или всё… конец?» Нужно было искать что-то. Что угодно, что могло бы спасти её, но вокруг, кроме пустых мешков, бочки воды, бесполезных ножей да трав ничего не было. Хорошо, что кухарка давно спала. Раз-два-три. Раз-два-три. Прошка бежал ко входу. У самых ворот визжали, крича, чьи-то рыжие кони. Хозяин Волконский вернулся домой в имение, давным-давно окутанное тьмой. Где он так задержался? Или под словом ужин в записке он подразумевал ночной завтрак? Кто бы знал.В руке его были большие бумажные свёртки. «Карты, прихватил, - подумал Прошка, глядя понимающими глазами на пергамент. – Видимо, всё-таки хочет в Европу». Волконский улыбался. На лице, немного иссохшем, однако полном жизни, играло что-то вроде азарта. Тонкие ноги, игнорируя едва не влюблённого Прохора, взявшего на себя труд нести до кабинета груз господина, промчались, как конские, ко входу в усадьбу, минуя сад завёрнутых в черноту глубокого сумрака яблонь. Блестела луна полной серебряной плошкой. У князя было замечательное настроение: он смотрел по сторонам так, словно мир готов ему был поклониться, и это было неудивительно.Все суровые, жестокие планы, воплощения которых немедленно требовала от него матушка-жизнь (если он вообще мог так её назвать), были выполнены, ксчастью его, всего за вечер и почти (почти!) безо всяких усилий.Оставалось лишь одно дело, после которого можно было бы хрустнуть косточками, пойти да почитать до первых лучей зари медицинский справочник страниц так на тысячу, выписанный специально для него из Франции всего неделю назад и не в меру, если мера имела место быть, иллюстрированный. О, как князь был одержим медициною! Вот все говорят: ересь, ересь, всё от Сатаны, а Волконский чувствует, что идёт это всё к чему-то, да так чувствует, что даже начал собирать все журналы да книги, а самые особенные для него, об особенных людях и особенных экспериментах, спрятал. Но дело, последнее, что нужно было доделать за день, всё никак не желало попадаться ему на глаза. Волконский проходил каждый коридор, внимательно всматриваясь в умокшие в чернилах ночи углы. Глубокий вдох и прерывистый выдох. Пряный запах тела Ковалёвой незримой ниткою связал её с князем Волконским. Однако след был предателем и обрывался так же неожиданно, как вдруг находился. Словно дворянка вдруг научилась исчезать средь дорог, которые сама же прокладывала для Волконского. Ах, этот чарующий запах полыни… - Заставлять князя бегать по всему поместью за юбкой… - шикнул Волконский во тьму. – Прошка, дьявол, ты где? Откуда появился тощий, вострый силуэт Прошки, наверное, не могли бы ответить ни Волконский, ни, возможно, сам Прошка. - Понял, господин, - поклонился Прохор, вмиг утонув во тьме. Ах, эта славная летняя ночь… Волконский подошёл к одному из окон и окинул взором поместье. Там, вдалеке, виднелась небольшая его деревушка, полная крепостных, не знавших даже, кому на деле прислуживают, чему посвящены были их жизни. Поближе чуть-чуть был сад, полный вишен, черешнь, обозначенных уже яблонь и ещё много чем; Волконский и не знал, впрочем, чем именно. Верхушки деревьев шевелились под прихотью ветра, но и среди ветвей, жалко качавшихся по воздуху, не виднелось фигуры, что жадно искал князь. Будь она там, он бы точно нашёл. Что-то робко звякнуло в колокольчики. Волконский оказался у дверей в столь краткий миг, что даже успел прогнать едва подоспевшего Прохора. Вышел во двор, к калитке, и, к удивлению своему, обнаружил там человека, которого не видел, наверное, лет двадцать: старосту деревни Вертихвостово, той самой, что с полминуты назад Волконский наблюдал из своего окна. Мужчина, крепкий, с бородой, как шерсть соболя, стоял, глядя на вампира с неожиданной робостью. Страх, вселившийся в старосту, едва умещался на его плечах, скрючивая их и сжимая. - Господин, - произнёс пришелец, глядя исподлобья, и по глазам его сложно было понять: как такой человек, способный, судя по размерам его, чуть ли не руками крошить черепа, может бояться чего-то до дрожи в собственном содрогающем басе. - Ты? – бросил Волконский, подняв ко лбу бровь. Он едва было не спросил было его имени, но нечеловечески крепкая память подсунулакак бы сама собою на его язык слово, которое тот слышал лишь однажды несколько лет назад. – Шеремяка, ты уверен, что ты вовремя? - Простите меня, сударь, - мужчина уже держал шапку под мышкой и потому снять её вновь не мог. – Прошу, молю вашей помощи. Ради бога! Глаза, безумные-пребезумные, чёрные-пречёрные, пронзили фигуру князя. - Его нет, Шеремяка. Прямо как времени у меня, - хмыкнул барин и, развернувшись, направился было обратно в дом, однако почувствовал крепкое, каменное, неопрятно горячее прикосновение к своей ладони. Лицо, к которому князь даже не обернулся, из красного вмиг стало мертвенно белым. Его сердцу, очевидно, не хватало крови. - Нет, вы не можете уйти, - резко произнёс староста, держа обеими руками холодную руку Волконского. – Нет! - Чего тебе нужно?! Князь развернулся резко, вырывая, как из грязи, широкую, но хрупкую ладонь. Лучи луны, тонкие, робкие, да свет факела в руке Шеремяки вырвали из тьмы жёсткий, как у свирепого плотоядного, блеск в глазах Волконского. Нога старосты сама собою будто ступила в сторону. - Сударь! – осёкся Шеремяка. Горло отказывалось произносить слова, чувствуя, как жутко это может закончиться для него и не только, но судьба не оставила ему развилки выбора. – Моя жена болеет. Если вы не поможете ей, никто, никто не поможет. Прошу. Вы же знаете, как лечить. Да. Но князь не слушал его. Или не слышал, кто знает? Только прошёл, не обратившись и взором к умершему виду Шеремяки, к двери в усадьбу, из которой, горя обратившимися в бездну голубыми глазами, выбегал Прошка. Крик его заставил Шеремяку выкинуть сердце в пятки. Никогда раньше, несмотря на солидные сорок лет, староста не видел столь жутких чёрных неровных пятен на человеке, таких, какие были поверх щёк, веснушек, левого века бегущего Прохора, который, вихляя тощим задом, вмиг скрылся за оградой. Мужчины молча проводили его взглядами: запуганным и задумчивым. Постояли, словно в нерешительности, несколько мгновений. - Барин? – спросил староста, чуть слышно дрогнув голосом. Плотная, соками жизни упитанная рука его потянулась было к плечу Волконского, но князь, будто почувствовав движение воздуха, дёрнулся и ланью бросился в особняк. - Постойте, барин! – выкрикнул Шеремяка. Зала усадьбы Волконского была не самой просторной, но была что ни на естьидолом земной роскоши. Виной тому стали особые ретроспективные вкусы, развившиеся в любовь к живописи, тонко расписанным тканям, красивым, но жестоким историям. Гостиная Волконского была всем этим сразу, соединённым в единую координату: шёлковые трамплины, не закончив пути, натыкались на раму с «Казнью Марии Антуанетты»; в углу, скрываясь в ночной тени, покоился строгий, увязнувший наполовину в шёлковой занавеси рояль; а в центре грациозной, почти античной статуей возвышалась Лизавета Ковалёва, держащая в руке над головой горящую блёклым жёлтым светом лучинку. - Решила всех нас тут порешить, да? – оскалился князь на дворянку, смотревшую на него из-под взвившихся к широкому лбу бровей. Лизавета ничего не смела ответить, лишь сглотнула слюны, глядя на пылавшие Сириусами глаза Волконского. - Как ты вообще выбралась из комнаты? – князь сжимал кулаки, но не смел двинуться с места. Там, в хрупкой ручке, спрятанной за тоненьким телом, могла быть, да и была, скорее всего, склянка со святой водой, которую Прохор опробовал своей кожей. - Бог помог, - тихо ответила девушка. Ножки, обёрнутые в колготки, стали медленно увиливать в правую часть комнаты, обходя, ступая по шёлку, монолитную, отяжелевшую в глазах девушки фигуру князя. - Бога нет. Там Дьявол. Сам видел. Пол чёрно-белых плиток обозначил места ладьи и пешки. Два хода, два шага до той поры, пока одна из гордых фигур не будет съедена и выкинута с партии. - Тьфу на Вас, сударь! – забожился Шеремяка. На простом, грубом лице, поросшем изрядной бородкой, отобразилось что-то вроде изумления,как если бы вдруг чему-то удивился медведь. «Сударь?» - Лизавета подумала, что ослышалась. - Ты что, целую деревню в упырей обратил, кровопийца? – вскрикнула она. – Неужели тебе было мало нас с Прошкой? Луч луны, игравший на коже старосты, не давал Ковалёвой рассмотреть её как следует, но если тот зовёт его сударем… - Возможно, - ухмыльнулся неопределённо Волконский. Но глаза, холодные, серые, совсем не смеялись, но иногда, как бы стесняясь, отметали взгляд в сторону, что-то ища. А может быть… Ковалёва даже не вскрикнула, когда над нею нависла тёмная фигура Волконского. Рука в белой коже резко потянулась в сторону хрупкого предплечья Лизаветы, но, едва коснувшись его, одёрнулась, как от чего-то жгучего, и если бы у князя не было его прекрасной вампирской скорости, тот бы почти наверняка уже не шипел бы, тряся болевшей ладонью, в другом конце комнаты, куда еле-еле успел отскочить от брызг святой воды. Но, возможно, увидел бы Ад, из которого пришла его душа. Очевидно, Ковалёва обтёрлась святою водою специально для этой встречи. - Ах ты мразь… - фыркал Волконский, глядя, едва не плача, на перчатку, пока не услышал грозный выклик позади себя. – Ведьма. Ты такая же ведьма. Просто служишь Сатане в нимбе. Ковалёва мигнула на Шеремяку глазами и, словно не слыша брошенных ей слов, бросилась из гостиной прочь. Тогда только староста деревни Новосёлки, в тот самый миг, когда барыня Лизавета коснулась ладонью ручки двери, понял, что означает слово «вампир». Зачем он только пришёл сюда? Зачем богу угодно, чтобы он увидел это, узнал, что монстры, названия которым Шеремяка даже не знал, существуют на самом деле? Мысли, беспокоившие его до этого мига, о больной жене, ждавшей помощи сведущего в медицине князя, вдруг пропали, исчезли, лопнув мыльным шариком. Миг, за который за ним оказался Волконский, староста никогда бы не отследил в памяти. У самой шеи своей, едва-едва, неожиданно холодно вился воздух из пасти господина. - Лизавета! – крикнул вурдалак, глядя из-под лба на удивлённую дворянку. – Лучше отдай воду. Дай ему выжить. Ковалёва посмотрела на бутылку в руке. Свет луны рассекал замедленным лучом залитую полутьмой комнату. Лизавета и Волконский стояли друг напротив друга чёрным и белым, несходным, бескомпромиссным. Пустой воздух, заполнивший гостиную, стал неощутимой, но тяжкойпреградой, который ни та, ни другая сторона преодолеть не хотела, да и не могла. Волконский дрожал внутри: при всей силе и мощи вурдалака, улыбаясь, дрожал, глядя на смерть, что держала в ладони дворянка. Но у него было оружие страшнее.У него в руках была чужая жизнь. - Что задумалась? – хохотнул князь, ухмыльнувшись. – Чтобы мы не стояли тут до скончания века, отсчитаю до одного. Десять… девять… Глаза Лизаветы, круглые от удивления, смерили невысокую фигуру князя и громадную Шеремячью. Лицо, красное от света излучины в руке,было, к удивлению Волконского, стоически безразличным. В выражении, взгляде, фигуре Ковалёвой читалось что-то странное, будто та была не здесь и сейчас, но где-то далеко отсюда и словно не видела Волконского. В белой сорочке, казалось князю, она сейчас просто вспорхнёт или исчезнет. Как ангел. - Пять, четыре… Но не случилось ни того, ни другого. Тёмные радужки на бледном лице Лизаветы вдруг повернулись вправо, к двери гостиной, из которой она пришла. Взгляд Волконского сам собой прокатился следом. Хруст костей разодрал воздух. И князя тут же не стало. - Ар-р-ргх! – взревел староста, уже лёжа на полу. Лизавета неосторожно подошла к страдальцу и опустилась перед ним на колени. Ещё не осознавая себя вполне, она всё же чувствовала какое-то глухое, гулкоеволнение, как если бы что-то пыталось докричаться неёв толще воды. У старосты был перелом рёбер. Звук, что раздался за секунду до исчезновения Волконского, говорил об этом почти наверняка. - Ты как? – спросила дворяночка, пробравшись рукою туда, куда прижимал, едва только не крича, ладонь Шеремяка. Староста не ответил ничего, не считая крепчайшего ругательства да протяжного, жалкого стона. – Нам нужно выбираться отсюда. Прошу, поднимайтесь, - прошелестела Ковалёва. – Он не вернётся уже. Гигант ничего не ответил, но, шипя, ругаясь и почти плача, поднялся на ноги и, облокотившись всем весом на хрупкую фигуру девушки, побрёл с нею к выходу из усадьбы. Яблоневый сад, к которому направлялись Шеремяка и Ковалёва, лишь едва-едва посветлел, ожидая скорого прихода рассвета. Каждая ветка, ствол, цветок были погружены в едва прореженную серую мглу, а верхушки деревьев уже играли красным золотом, но не потому что им повезло поймать первый рассветный луч, нет. Дело было в усадьбе, стоявшей совсем рядом с садом, крыша и стены, каждая комната которой пылали жутким в размерах кострищем. Лишь гостиная стоически терпела общий беспорядок, но и она, Ковалёва знала, рано или поздно сдастся, отдавшись огню лучины, упавшей на шелка. Дело кончено. Ковалёва наконец-то сможет вернуться в дом, который теперь никогда уже не увидит её papa, дом, в котором тот вырастил её, заплетал чёрные косы. Слёзы, прозрачные градины, побежали в который раз по щекам Лизаветы, заставив задрожать тонкие, нагруженные Шеремякой плечи. Она смотрела на бутылку, когда-то наполненную вином, а теперь…Святая вода в ней перетекала от одной стенки к другой, и её было так достаточно, чтобы изжечь вампира одним ловким движением, одним выплеском. - Слава Христу, что хоть не до смерти, - прохрипел зло Шеремяка, едва-едва волоча ноги и прижимая широкую ладонь к болевшим рёбрам. Всем существом тот уже ненавидел вампиров и всё, что с ними связано, правда, пока мог только хмуриться и то и дело сплёвывать неизвестно откуда подступавшую к горлу кровь. Ковалёва нежно улыбнулась старосте, и обратила взгляд к сине-сизому небу. - Да, спасибо, - прошептала она одними губами. Они двигались дальше. Шеремяка, повинуясь робкому желанию, обернул глаза к горящей усадьбе. Кажется, скоро в лесу будет громадный пожар – костёр размером в особняк начинал кусать близлежащую траву. Это, конечно, страшно знать, что лес, находящийся так близко к твоей деревне, скоро охватят губительные лапы пламени, однако мысль остаться здесь и тушить что-то была ещё страшнее.Нужно думать, как быстрее бежать с семьёй из деревни. Вдруг князь выжил? А вдруг захочет убить их?Но куда ему бежать? С больной женой? Беспокойный взгляд Шеремяки уже готов был вновь вернуться к созерцанию невозмутимо скучного сонного сада, как внимание его привлекла чёрная точка. Вернее, палочка, маленькая чёрная палочка, вставшая тлёй перед оранжевым цветком огня усадьбы. Там, на крыше, вдыхая и выдыхая с трудом, прижимая телу какие-то талмуды, стоял Волконский. Шеремяка не видел его лица: князь был слишком далеко,- но даже так сумел разглядеть нестойкий от света пламени силуэт, немного наклонённый вперёд, будто от усталости; старосте не переставало казаться, что Волконский готов вот-вот броситься за ними следом. Но тот, к удивлению Шеремяки, стоял, почти не шевелясь. - Барыня! – вскрикнул мужчина. Он чувствовал, что нужно торопиться. Лизавета обернулась к огнищу. - Нет, Господи, – шепнула она и, сделав два торопливых шага, остановилась, увидев, что Волконский вместо того, чтобы забежать в усадьбу и выбежать за ними из двери… сгинул с крыши, разметав в воздухе какие-то желтоватые листы и толстые книжки. – Господи… - Да! – закричал Шеремяка, вскинув от радости к небу руку. Обычно к самоубийцам испытывают что-то вроде сочувствия, но для старосты это не имело ровно никакого значения. Но если силы небесные и желали смерти Волконского, то это было отнюдь не тогда. Открыв глаза, Шеремяка обнаружил себя на земле в нескольких метрах от места, где стоял, опираясь на хрупкие плечи барыни, всего секунду назад. Ночь была чересчур чёрной от света пламени, ни звезды не бледнело на смольном, чёрнодымном её своде. Староста чувствовал, как жжёт, горит его рука, которой коснулось… что-то, и понятия не имел о том, что эта рука теперь уже никогда в его жизни не пошевелится, и не знал, что ему делать.Поэтому просто смотрел. Глядел вперёд, удерживая в горле просящуюся на щёки влагу. Её глаза впились прямо ему в лицо, полные не то сострадания, не то боли. Ковалёва не шевелилась: неудивительно, на шее её были клыки гада, обретшего человеческое обличье. «Как он достал книги? Я же залила их водою… Он не должен был успеть...» - Барыня! – хотел было крикнуть Шеремяка, но мог лишь смотреть. Видеть движущийся вверх и вниз кадык каннибала, видеть исчерневшую от святой влаги кожу Волконского и… смотреть.