Мрачный жнец Грелл Сатклифф

      Набережная пестрила всеми оттенками серого. Пасмурное небо давило на головы горожан. Периодически эта черно-белая пленка прерывалась безвкусными пестрыми нарядами знатных леди.       Диспетчер Сатклифф не был похож на себя в этот день. Некогда длинные алые локоны теперь еле покрывали плечи и были собраны в низкий хвост. Пальто на нём было черного цвета, да такого глубокого оттенка, что казалось поглощает все остатки света вокруг, делая набережную еще более серой. Обут жнец был в такого же цвета низкие ботинки на шнуровке, поверх которых свободно болтались штанины брюк в клетку в самой мрачной цветовой гамме. Левая рука диспетчера нашла пристанище в кармане пальто, правая же крепко сжимала кожаные перчатки и свободно болталась в воздухе.       Выбившиеся пряди обрамляли осунувшееся лицо. И, пожалуй, последняя, самая впечатляющая деталь для тех, кто давно был с ним знаком — отсутствие очков.       Грелл шёл не спеша, безразлично переставляя ноги, словно в никуда. Взор жнеца был направлен вниз и лишь изредка он запрокидывал голову, словно выныривая из этой отвратительной пасмурной субстанции под названием Лондон, чтобы сделать жадный глоток воздуха.       Ему казалось, будто все это «великолепие», окружающее его всего лишь глюк, и реален только он сам и его мысли. Это чувство знакомо многим, кто хотя бы раз в жизни пребывал в тоске с полным отторжением этой реальности. А реальность, от которой жнец старался откреститься была сурова.       В департаменте пустили шепоток, что Легенда скончался в битве с демоном. Грелла покоробила мысль о том, что посиделкам до утра за колбами чая, согревающему душу теплу бледных рук, угловатому, но мягкому и уютному плечу пришел конец.       -Я так и не успел ему признаться. А все из-за сверхурочных Уилла, — подумал Грелл.       После этой мысли в воспаленном разуме жнеца неожиданно предстал Уилл во всей красе: поза солдафона, секатор, вечно спадающие очки и строгий родительский тон. Диспетчера одолел неистовый истерический смех. Как он мог не повидаться в последний раз с милым другом из-за какого-то очкастого таракана, играющего в строгого папочку. Грелл громко и надрывно ржал, тем временем как из потускневших глаз его лились ручьи слез, заливая солоноватой влагой лицо и шею.       Прохожие косились на несчастного, кто с отвращением, кто с недоумением, кто с жалостью. С трудом остановив приступ, Сатклифф помчался с набережной в глубь дворов лондонских пятиэтажек, роняя слезы. Ноги машинально принесли его к старой лавке с надгробиями по каждую сторону от входа. Все та же вывеска фиолетового оттенка, слегка накренившись, продолжала висеть, отзываясь глухой болью в сердце.       Грелл простоял в исступлении 10 минут, не в состоянии сделать шаг. Глаза опухшие от слез вглядывались в буквы вывески, словно ожидали увидеть что-то за ней. Наконец Жнец ожил и потянулся левой рукой к дверной ручке. Дёрнув её на себя, убитый горем ничего не добился.       — Конечно же. Заперто. Будут меня тут ждать.       На самом деле жнец бежал сюда, в надежде убедиться, что все это — наглая ложь, и с его Лисом все в порядке. Что он по-прежнему, скинув с себя эту странного вида тряпку с головы (так Грелл называл шляпу) и собрав длиннющую челку в хвост играется со своими жмуриками.       Развернувшись от двери Грелл зашел за угол этого дома и, облокотившись об стену, сполз по ней на землю. В таком положении жнец просидел около часа, как вдруг раздался привычный ушам скрип. Насилу поднявшись он потёр затекшие ноги и прихрамывая вышел из-за угла. Дверь в похоронное бюро была распахнута настежь.