Чего только не ляпнешь по-пьяне?

"Именно тогда я в тебя и влюбился". Питер смотрел в светлеющее небо над террасой дома Джун и не думал ни о чем. В голове была пустота и гул собственного пульса, перекрывавший шум машин с улицы. "Именно тогда я в тебя и влюбился", - сказал Нил Кэффри, не открывая глаз. Эффектное завершение рассказа об очередном их приключении, уже тогда совместном по сути, но по факту - проведенном на разных сторонах баррикад. Нил тогда эффектно помахал ему рукой, прежде чем раствориться в лабиринте улиц. Питеру казалось, что Кэффри считает его идиотом. Он совершенно не ждал, что под конец рассказа о том, как Нил увидел его на противоположной стороне улицы, насколько взъерошенным и хищным (как собака, как самый самоуверенный в мире пес!) Питер выглядел, прозвучит, небрежно, как само собой разумеющееся: "Именно тогда я в тебя и влюбился". Разумеется, это ничего не значило. Обычный юмор, манера Нила выражаться - странно было бы думать, что Нил будет высказывать восхищение и привязанность, не сдобрив их значительной долей насмешки. Да боже, Питер сам мог ляпнуть "Люблю этого парня!" прямо в фургончике, любуясь очередным выкрутасом своего консультанта, и никому бы даже в голову не пришло при этом вспоминать о "Голубой лагуне". А сам Питер сейчас почему-то стоял на свежем воздухе, пьяный, распаренный и неспокойный, пялился в небо, и слушал: "Именно тогда я в тебя и влюбился", на бесконечном повторе, под аккомпанемент собственного пульса. Наверное дело было в том, как Нил это сказал. Питер думал, что знает все оттенки его эмоций и выражений лица, но беда была в том, что Питер слишком редко видел Нила, который пытается сказать правду, чтобы запомнить и отличить это выражение, и каждый раз оказывался не готов. Просто внезапно Нил становился другим, и говорил что-то - обыденное, несложное, но это пробирало до самых костей и оставалось в памяти, чтобы крутиться в сознании сутками. Или Нил уже засыпал, и у него не хватило сил на то, чтобы сдобрить улыбкой шутку. А Питер видит то, что хочет видеть. Вот оно - Питер вздрогнул и зябко поежился, хотя секунду назад ему было жарко. Ему хочется, чтобы это что-то значило. Чтобы невинная фраза была чем-то большим, чем сокращенной попыткой сказать "меня впечатлила твоя прекрасная работа и ужасная манера одеваться". Питеру хотелось бы действительно значить что-то для этого чокнутого Питера Пена. Быть для него кем-то, кроме Капитана Крюка, который умудрился запереть его на своем корабле и заставить драить палубу. Или дело обстояло еще хуже? Но над "хуже" Питер думать сейчас не мог. Собственно, он вообще не думал. Он просто смотрел в небо, в ушах стучал пульс и небрежно брошенная фраза, и осознавал, как мало для Нила значат слова, и как много они значат для Питера, и что как бы то ни было, это ничего не меняет. Вообще ничего. Питер вздохнул, и пошел обратно в комнату. Нил так и уснул на том самом диванчике - кажется сразу после того, как закончил свои признания. Многовато все-таки было спиртного на сегодня. Или наоборот, слишком мало? Питер не отказался бы от добавки. Покачиваясь, он дошел до стула, с которого безупречными художественными складками свисал небрежно брошенный Нилом плед, варварски разрушил произведение искусства, и набросил его Нилу на ноги. Нил немедленно свернулся калачиком и засопел. Питер улыбнулся и сел прямо на пол, прислонившись к дивану затылком. Ему было хорошо.