Девять жизней

      В бесконечно жуткой и холодной темноте появился совсем тоненький лучик света. Взгляд почти сразу зацепился за него, появилась заинтересованность, и ты невольно шагаешь навстречу. Шаг, еще один, и уже срываешься на бег. Даже не замечаешь, что этот луч затмил собой все вокруг и уже слишком светло. Доверившись этому свету, ты ушел за ним, не догадываясь, куда он тебя может привести… – Какой хорошенький, – шепотом сказала медсестра, аккуратно передавая в руки женщине новорожденного ребенка, – имя уже придумали? – Муж придумал, – в ответ качнула головой недавно ставшая мамой, неуверенно прижимая сына к себе, – Арсений, что значит мужественный, – негромко добавила она, завороженно глядя в чистые голубые глаза малыша.

28 лет спустя

– Ну что же, Арсений Сергеевич, это неплохо, – сказал редактор, поправляя свои очки в тонкой металлической оправе, – второе и третье стихотворение точно берем в печать, а вот первое нет. – Почему? – спросил Попов, при этом нервно стучал пальцами по собственной коленке. – Не нужно забывать, в какой стране мы живем, – покачал головой пожилой мужчина, – мы можем взять его под вашим женским псевдонимом, либо же переделайте с мужского рода на женский. – Ничего, – негромко ответил брюнет, – я оставлю его себе. Он выскочил из редакции, как только подписал бланк о гонораре. Деньги за собственные стихи хотелось выбросить в Неву, но голова все еще была на плечах, и Попов понимал, что жить на что-то нужно. Умел бы он делать еще что-то, кроме как марать бумагу, то безусловно сумел бы заработать себе на хлеб. Арсений бы точно расстроился и поплелся бы домой через булочную, чтобы там напиться и забыться. Но сегодня в обед была назначена встреча с человеком, которого по его роду деятельности должен был ненавидеть. Только Попов испытывал скорее противоположные чувства, поэтому, предвкушая эту встречу, он совершенно не расстроился из-за того, что первое его стихотворение в печать не взяли. Он даже был почти уверен, что именно так и будет. Брюнет медленно шагал к нужному ресторанчику через дворцовый мост. Ветер проникал под пальто, из-за чего мурашки бежали по спине. Или они бежали из-за того, что волновался перед встречей. Слишком давно он не лицезрел перед собой этого журналиста. В последний раз Арсений щурился из-за его яркой улыбки еще по весне, когда заехал поздравить того с днем рождения и почти тут же удалился. А тут он сам позвонил, Попов даже глазам не поверил, когда увидел абонента, что пытался ему дозвониться, но все же ответил и на встречу согласился. В уютный ресторанчик он зашел ровно за минуту, как начался мелкий осенний дождь, что был совершенно обыден для жителей и гостей северной столицы. Арсений выбрал столик подальше от больших окон и чужих глаз. Сначала хотел заказать лишь ароматный кофе, а потом вспомнил, что давно не ел горячего, заказал себе супчика и принялся ждать журналиста, который должен быть минут через двадцать. Дверь впустила в помещение холодный ветер и высокого, но худого посетителя, которого тут же заметил Попов и замахал ему рукой. Шатен растянулся в своей фирменной улыбке и быстро приблизился к столику, по пути стягивая мокрый капюшон с головы. – Привет, Арс, – заговорил журналист, присаживаясь напротив, – давно не виделись. – Привет, Антон, – кивнул брюнет, перед тем как положить в рот последнюю ложку супа. – Я вроде не опоздал, – сказал Шастун, смотря на пустую тарелку. – Это я раньше пришел, – проговорил Арсений, откидываясь назад на спинку диванчика. Он из-под ресниц наблюдал за давним другом, который делал заказ у официанта, и гадал про себя, какова цель их встречи. Зачем Антон позвонил ему? Может быть, что-то случилось, или ему нужна помощь. Хотя Попову казалось, что они больше не общались и вряд ли когда-то будут. Он сам решил это общение на минимум срезать, сам не звонил и не писал, а Шастуну, видимо, это общение от него и не нужно было. Прошло полгода, шесть месяцев прошло с последней встречи. Зачем же тогда позвонил? – Ты все еще пишешь стихи? – спросил журналист, когда официант ушел. Арсений удивленно приподнял бровь – чем же ему еще заниматься в этой жизни – но в ответ он лишь качнул головой, – а я все еще журналист, – улыбнулся Антон, а брюнет опять кивнул. Он знал об этом прекрасно, потому что все еще читал все его статьи от корки до корки, никогда не пропускал, – в последнее время, правда, не очень везет с материалами, но в этом месяце я вновь решил осветить современных писателей.       Вот зачем он позвонил. Арсений прикусил губу и плавно опустил веки. Уже успел напридумывать себе что-то. – Я набрался наглости позвонить тебе, – продолжил Шастун, и ему пришлось открыть глаза, – хоть мы давно не общались, я бы хотел попросить тебя об услуге, – Попов обвел взглядом ворот футболки и шею шатена, а посмотреть в глаза так и не смог, – познакомить меня с другими современными поэтами и писателями, хотелось бы осветить все направления современного текста.       В голову тут же пришел дом литераторов и вечные пьяные встречи. Только Арсений там не бывал уже больше года, и желания появляться там вновь не было. Все разговоры там ему казались пустыми и глупыми. Брюнет не понимал, зачем вообще обсуждать современный слог, а потом слюной исходить, что лучше Пушкина уже не будет. Зачем вообще они собирались и осуждали современную драматургию. И все частые гости этого места посчитали бы его мертвым, если бы стихи Попова ежемесячно не выходили в свет. – Поможешь мне? – выдернул из мыслей его Антон и смотрел своими зелеными глазами так проникновенно. – Помогу, – прохрипел Арсений, а после откашлялся и добавил, – сегодня в восемь, я пришлю тебе адрес, – он тут же встал, кинул деньги на стол и, не прощаясь, пошел прочь.

***

      В воздухе ощущалось слишком много запахов: терпкий и даже горьковатый запах коньяка перемешался со сладким запахом красного вина и совсем отдаленно присутствовал запах дорогих сигар. Все это свербело в носу, и хотелось постоянно облизывать пересохшие губы. От пустых и даже душных разговоров всегда начинала болеть голова. Находиться в этом довольно небольшом помещении было просто невыносимо. Все эти ощущения Арсений помнил, как будто вчера, а не больше года назад. Потому не заходил внутрь, за углом ждал, пока приедет Шастун. Ветер снова обдувал его лицо, пока брюнет думал, зачем вообще это делал. Зачем пришел сюда, если обещал себе этого не делать? Зачем согласился помогать бывшему другу? А были они хотя бы когда-то друзьями? Ответов не было. Попов для себя решил, что поможет журналисту последний раз. Сегодня последний раз, когда он должен был увидеть шатена. Только вот незадача, это обещание он уже себе давал. На удивление Антон приехал не на такси, а на своей машине. Видимо, не подозревал, в какое окружение попадет, где не выпивать казалось страшным грехом. Журналисту точно придется пару раз чокнуться бокалами, чтобы собрать необходимый материал для статьи. Шастун быстро и с улыбкой поздоровался с ним вновь, а Попов напомнил, что они уже виделись сегодня в кафе. Это немного грубое указание смутило Антона, хотя с такой профессией его мало что должно смущать. В фойе пожилая, но статная женщина узнала Арсения сразу, но все равно оповестила, что на втором этаже сегодня вечер Маяковского и мест там не осталось. Брюнет лишь молчаливо приподнял одну бровь, как женщина сразу сделала шаг в сторону, тем самым пропуская их в то самое небольшое помещение. А там все по-старому, и разговоры, и запах, и приглушенный свет. Глаза, не привыкшие к темноте, сразу же прищурились, чтобы разглядеть хоть что-то, только Попов не успел сориентироваться, как перед ними оказался какой-то парень. В нос тут же ударил приторный запах мужского одеколона, явно очень модного и очень дорогого. – Привет, Ким, – хмыкнул поэт, тем самым показывая, что узнал парня. Тот сделал шаг в сторону, чтобы свет от тусклой лампы упал на его лицо, и гости тут же увидели почти бесцветные глаза и кучу веснушек на лице. – Здравствуй, Арсений, – приторно улыбнулся Ким, сразу показывая, что встреча не из приятных, но при этом их хотя бы не гонят, – уже и не думал встретить тебя здесь. – Не было времени, – соврал Попов, глядя прямо ему в глаза, а парень сделал вид, что поверил, и перевел заинтересованный взгляд на молчаливого Шастуна, – кстати, познакомься, это мой друг журналист Антон Шастун, – успел сказать брюнет, пока тот не начал задавать вопросы. – Ким Дементьев, – протянул руку парень, – мы с вами коллеги, – с гордостью хмыкнул Ким, когда рукопожатие закончилось, – я работаю помощником главного редактора «Юность», а мой отец с одна тысяча девятьсот восемьдесят первого по одна тысяча девятьсот девяносто второй год был ее редактором, через его руки проходили повести Полякова, Филатова… – Я думаю, Антон в курсе, кого печатали в «Юности», – остановил поток хвастанья Арсений, заглядывая за его плечо, чтобы понять атмосферу вокруг. Ким закатил глаза и уже было хотел удалиться, но брюнет не позволил это сделать, – но я уверен, что лучшего знатока современного слога ему не сыскать, – Попов взглядом показал журналисту, что пора бы включаться в разговор. – Дело в том, что я готовлю статью про современных поэтов и писателей, – наконец-то хоть что-то сказал Антон, – и думаю, лучшего специалиста мне не найти, – напоследок он улыбнулся своей фирменной улыбкой, но не такой искренней, как брюнету при встрече. – Ох, вы пришли по адресу, – проговорил Ким с сияющими глазами от похвалы. Арсений успел негромко хмыкнуть, перед тем как обойти этих двоих и окончательно покинуть этот душный диалог. Дальше точно справятся без него, он и так сделал все, что мог. Попов облизнул пересохшие губы и прислушался к девушке в другом конце комнаты. Вновь в этих стенах звучал Блок, да еще и под плавное звучание пианино. Пошлятина. Это снова вызывало ухмылку на устах поэта, перед тем как он начал искать нужного человека. Арсений знал наверняка, что она здесь, и он точно сумеет отыскать барышню. В какой-то момент он среди толпы и одинаковых лиц наткнулся на внимательный взгляд карих глаз. Брюнет тут же отвернулся и замотал головой, не до конца веря в происходящее. Этого просто не могло быть. Попов резко обернулся в пол-оборота, чтобы проверить. На него все еще неотрывно смотрели, изучали и подмечали каждую деталь. Видимо, сегодня в дом литераторов пришли все, кому не лень. Почему именно сегодня? Вера нашлась на кухне, если эту маленькую прокуренную комнатку со стареньким холодильником и плитой, где работала одна конфорка, можно было назвать кухней. У нее были частично собраны волосы в пучок, или же он просто развалился к концу дня, из-за чего задние пряди волос легли на худые и голые плечи. В одной руке девушка перекатывала полупустой бокал бордового вина или даже портвейна, а в другой руке элегантно лежал длинный и тонкий мундштук с тлеющей сигаретой на конце. Рядом крутился какой-то скользкий тип, но как только Вера увидела брюнета, тут же отмахнулась от мужчины, а после намекнула, что ему пора. – Арсюш, – девушка искренне улыбнулась, перед тем как мазнула губами по его щеке, – я так давно тебя не видела, – прошептала поэтесса уже в его плечо. От нее пахло нежностью и тонким ароматом лаванды. Не виделись они действительно давно. Попов звонил ей довольно часто, когда солнце пряталось за горизонтом и ему нужен был собеседник, знающий все его грехи. Вера тоже звонила и тоже часто, только ей нужно было помолчать. Она звонила, чтобы услышать хриплый голос Арсения и подумать о своем, а никогда не звонила, чтобы слушать его рассказы о погоде за окном и вообще не думать ни о чем. Они хорошо подходили друг другу как собеседники, а еще у них слишком много общих тем. К тому же Попов был единственным ее другом, который не думал о ней в сексуальном плане, когда они говорили о поэзии. – Хорошо выглядишь, – негромко сказал Арсений, отходя к небольшому окну, которое было завешено толстыми шторами, из-за чего посмотреть на улицу было невозможно. – А ты вот не очень, – почти сразу же сказала Вера, поставив свой бокал на столешницу, – похудел, что ли? – спросила девушка, продолжая изучать его взглядом. – Плохо сплю, – с неохотой ответил Попов, повернувшись к ней лицом, а после стал искать сложенный лист бумаги во внутреннем кармане пальто, – вот, – потянул брюнет ей лист, не разворачивая, – опубликуй от своего имени, – сказал Арсений, когда поэтесса развернула лист. Пока Вера вдумчиво читала стихотворение, он успел выцепить приличную бутылку бурбона из холодильника и отыскал на пыльных полках чистый бокал, чтобы туда налить себе алкоголь. Приторный напиток сразу же слегка обжег горло, только закусить было не чем, пришлось откашливаться и терпеть этот привкус во рту. – Это просто, – проговорила девушка, стараясь подобрать слава, – это просто великолепно и так чувственно. – Поменяешь там в некоторых местах, – Попов сделал вид, что не заметил лестных слов. – Почему ты не опубликуешь от своего имени? – нахмурилась Вера, а тот, видимо, отвечать не планировал, – я не понимаю, в чем проблема? Мы живем в двадцать первом веке, где геи – это норма, – отчаянно проговорила она, перед тем как сделать очередную затяжку. – Только не в России, – тихо сказал Арсений, не поднимая взгляда от своей выпивки. – Мне до боли обидно, что большинство твоих лучших стихов публикуются не под твоим именем, – сказала девушка, еще раз посмотрев на содержание листа бумаги, – я бы не уходил. Я бы сидел, тер ободок стакана или кольцо и глядел в шею, ключицу, горло, ворот майки – но не в лицо. Вот бы разом выдохнуть эти сверла – сто одно проклятое сверлецо с карандашный грифель, язык кинжала, – зачитала Вера железным голосом строки где-то посередине, – и ты действительно хочешь подарить мне это? – Буквально, – сумел ответить Попов, перед там как запил бурбоном ком, что застрял где-то посередине горла от прочитанных строк. Она бросила все, что у нее было в руках: и мундштук, и этот лист бумаги. Подскочила к брюнету в два шага и тут же крепко обняла его, спрятав лицо куда-то в шею. Арсений обнял ее в ответ, сжав ладонью тонкую девичью талию. – Может, все же оставишь его себе? – прошептала Вера спустя пару минут объятий, – может, все-таки попытаешься что-то изменить? – Не хочу привлекать к себе лишнее внимание, – ответил Попов, только когда девушка отошла на шаг назад, – я все равно останусь для них заурядным писакой. – Но это не так! – воскликнула поэтесса, а после качнула в воздухе бокалом и опустошила его до дна. Арсений хотел бы ответить, что это неправда. Заурядней него не отыскать. Но тактично промолчал. Запил свою правду алкоголем и больше ничего не говорил. Поднимать эту тему вновь не хотелось, как и спорить с ней или вовсе ссориться. Слишком он дорожил своей дружбой с талантливой поэтессой двадцать первого века, своей единственной дружбой. – Ваня здесь, – негромко сказала Вера, наливая себе еще бордовый алкоголь. Она так сказала, будто брюнет не заметил его в толпе, будто не на его взгляд карих глаз напоролся, – сегодня публикация его нового романа, – продолжила девушка, прокручивая жидкость в бокале, – и он довольно неплох, буквально у всех на устах, – хмыкнула поэтесса и посмотрела на него с прищуром. – Я рад, – выдавил из себя Попов и вновь подтянул бокал к губам. – Скажи ему об этом лично, – ответила Вера, повторяя его жест, – он будет на седьмом небе от счастья, – добавила она, облизывая кончиком языка губы, – знаешь, он довольно часто спрашивал о тебе у меня, – Арсений тут же хмуро посмотрел на девушку, – да, – она качнула головой, – переживал, что могло что-то случиться, ты же не отвечал на его звонки, – Вера оказалась рядом слишком быстро, – подойди к нему, – прошептала она, положив руку на его плечо. – Не сегодня, – покачал головой брюнет, а после встретился с вопросительным взглядом девушки, – я пришел не один. – С кем же? – теперь нахмурилась Вера. – С журналистом, – выдохнул Попов, опуская взгляд. – С тем самым? – спросила поэтесса, но сама отошла к выходу из кухни, чтобы найти в толпе людей того, о ком они сейчас говорили, – тот, что говорит с Кимом? – опять спросила девушка, поворачивая голову к нему. – Да, – ответил Арсений, только когда подошел к ней и убедился о наличии Антона рядом с Дементьевым. Подруга больше ничего не сказала, лишь вернулась обратно за стихотворением, а перед тем, как покинуть кухню окончательно, поцеловала его в щеку. Попов через минуту тоже вернулся, хотя особо желания не было. Хотелось сразу же уйти из этого места и уже точно не возвращаться, но Арсений все же остался, отыскал журналиста и решил присоединиться к беседе. Шастун с чего-то смеялся в голос, даже положил ладонь на глаза, чтобы вытереть слезинки, что образовались от обильного смеха. Рядом, кроме Кима, были еще люди, но брюнет особо не всматривался в их лица, так же, как и имена не вспоминал, даже не напрягался. В грудной клетке как-то сдавило или вовсе укололо. И ощущение Попову не понравилось, потому что это была ревность и ничего другое. А это чувство он слишком часто испытывает по отношению к тому, кого даже другом назвать сложно. – А кто же является эталоном современного стихотворения и новой волны? – спросил Антон, когда общий смех слегка поутих. – Безусловно Вера Полозкова, – ответил какой-то из десятка сотен критиков, которым не очень сильно нравились произведения Попова, – если не ошибаюсь, она сегодня здесь. Арсению совершенно не интересен этот разговор, он явно лишний в этой компании, в этой комнате и в этом доме литераторов. К тому же брюнет ощущал на себе пристальный взгляд, что постоянно хотелось обернуться и найти этот источник любопытства к себе. Только вот незадача, Попов знал, кто так на него смотрел.       Ваня, тот, чей новый роман у всех на устах, вальяжно сидел на кожаном диванчике еще с кем-то и вроде как участвовал в разговоре, но взгляда от брюнета не отрывал. Следил за его передвижением, за каждым его жестом и каждым вдохом. Довольно долго гипнотизировал прямую спину поэта, пока тот плавно не повернулся назад, чтоб обвести взглядом людей вокруг. Когда опять их взгляды встречаются, Арсений качнул головой, будто спрашивая у него, что именно тот хотел. Автор в ответ лишь еле покачал головой в разные стороны, тут же повернулся в другую сторону, сделав вид, что участвует в разговоре.        Попов устало выдохнул, почти сразу же допил свой бурбон одним глотком и оставил пустой стакан где попало. Поэт хотел попрощаться, но еще раз окинул взглядом всех вокруг, понял, что они даже не услышат его, не то что заметят быстрый уход. Он развернулся на пятках и в несколько шагов оказался у выхода, даже не обернулся напоследок. Абсолютно безразлично покинул это место, теперь уж точно навсегда. – Арс! – неожиданно окликнул его Шастун, когда Арсений сбегал по ступенькам, которых было от силы штук пять на крыльце здания, – Арс, подожди! – надорванный крик вновь повторился, и Попов замер на последней ступеньке и даже обернулся, – ты уже уходишь? – куда тише спросил Антон, а сам брюнет заметил, что тот был без верхней одежды в одной рубашке, видимо, снял свою куртку. – Мне здесь не особо рады, – ответил Арсений, чуть поежившись от сильного ветра и даже запахнул свое пальто, – возвращайся, ты можешь замерзнуть, – проговорил поэт и уже хотел продолжить свой путь, но шатен слишком быстро оказался рядом. – Я хотел сказать тебе спасибо, – негромко произнес Антон, положив ладонь на его правое плечо, тем самым остановив уходящего поэта, – ты мне очень мог, я тебе благодарен. – Да я ничего не сделал, – покачал головой Попов, не в силах поднять взгляд и убрать руку со своего плеча, ведь эти прикосновения жгли сильнее ожогов, – может, еще увидимся? – с глупой надеждой спросил брюнет. – В ближайшие дни вряд ли, – повел плечами Шастун, наконец убирая свою ладонь, – мы с Ирой уезжаем в отпуск на две недели, хотим прокатиться по Италии, а вот после, думаю, встретимся, – улыбнулся уголком губ шатен, – ладно, я побежал, а то действительно холодно, – хмыкнул парень, быстро ушел обратно так же, как и появился, словно испарился. – Прощай, – выдохнул Арсений в пустоту, ощущая эту горечь на душе. А ведь про отпуск с девушкой было последнее, что сказал ему Антон. Только испортил момент.

***

Ночь довольно быстро сменилась днем, очередным скучным и серым днем. Попов спрятался от дождя у себя в квартире, в которой было порядком холодно и даже зябко. Он согревался кофе без сахара и молока. Шастун называл такой кофе отвратной субстанцией, что невозможно пить. Арсений же пил, пил только его и почти ничего не ел. Не видел в этом никакой необходимости. Он безвылазно сидел за своим письменным столом и пытался по капле выдавить из себя хоть что-то. Пока ты там покорно своим страстям летаешь Между Орсе и Прадо, я, можно сказать, собрал тебя по частям Звучит ужасно, но это правда Спина и плечи ныли противной болью от долгого сидения за столом, но Попов упорно сидел и упорно продолжал подбирать слова. Он перечеркивал целые четверостишия, а после комкал бумагу, чтобы бросить ее на пол. После Арсений переписывал пару удавшихся строк на новый чистый лист и снова шевелил серым веществом. Брюнет параллельно успевал рисовать внизу профиль какого-то парня, хотя он точно знал, какого. По его мнению, выходило так же ужасно, как и новый стих.       И даже твоя душа, до которой ты допустил меня       Раза три через все препоны – осталась тут       И воплотилась во все живые цветы       Все неисправные телефоны       Звонок в дверь раздался слишком неожиданно, ведь Попов никого не ждал, ни сегодня, ни когда либо еще. Только открыть все же было нужно. Он довольно резко поднялся с места, из-за чего слегка закружилась голова, но сумел устоять на двух ногах и медленно пошел открывать эту злосчастную дверь, за которой все еще кто-то стоял и жал на звонок. Арсений распахнул входную дверь, даже не глянув в глазок, о чем успел немного пожалеть. На пороге его квартиры стоял не тот, кого бы он хотел увидеть. – Пустишь? – вместо приветствия спрашивает Ваня немного хриплым голосом, наверное, опять простыл из-за питерских сквозняков. – Смотря зачем ты пришел, – ответил Попов, сложив руки на груди. Своим высказыванием он немного намекнул на их прошлые отношения. – Я уезжаю, – спокойно выдохнул мужчина, – в Сибирь, покорять просторы нашей бескрайней родины и параллельно писать новый роман. – И ты пришел попрощаться? – спросил Арсений, так и не пуская его в квартиру, – мило, – сам же ответил на свой вопрос. – Я пришел позвать тебя с собой, – не обращая внимания на колкость, ответил на вопрос Ваня, – ты же задыхаешься в этом городе, здесь нет ничего, кроме сквозняков и дождей, в этом городе не осталось даже романтиков, одни туристы ходят туда-сюда, – с отчаянием в голосе проговорил писатель, – бесконечный полет мыслей, творчество, фантазии и сибирская красота, что тебе еще надо? – его карие глаза сияли в предвкушении, казалось, что это действительно стоящая идея, – я даже могу поклясться, что мы поедем туда как друзья и только, – брюнет негромко цыкнул языком после этой фразы, – поехали со мной, Арс, начни уже жить, а не существовать. – Нет, – немного резко ответил Попов, – прости, но я не поеду, – добавил он куда мягче, – это, конечно, одно из лучших предложений, что поступало ко мне, но это только твое путешествие, это твоя мечта и твоя новая книга, мне там делать нечего, – постарался объяснить Арсений, – я уверен, что ты проведешь время изумительно, но без меня. – Я буду тебе писать бумажные письма, – грустно улыбнулся Ваня, – можешь не отвечать на них, – добавил мужчина и уже хотел уйти, но брюнет крепко обнял его на прощание. – Прости меня за все, – прошептал ему на ухо Попов и тут же, не давая возможности спросить хоть что-то, он закрыл перед писателем дверь. Тот не знал, что Арсений ни одного письма так не прочитает. Он уезжал с надеждами на новые приключения и новую книгу, которую Ваня планировал посвятить опять единственному человеку, что любил всю свою жизнь. Он уезжал и даже не догадывался, что тот собирался покинуть этот свет раз и навсегда. Где-то через год мужчина вернется в Питер с пышной бородой и новой рукописью. Узнает о смерти того, чье имя произносил только про себя, и уедет обратно, кочевать по бесконечным Сибирским просторам. Книги с его фамилией еще будут выходить в большой тираж, но сам Ваня в северную столицу больше не вернется, этот город он вычеркнет из своей карты. Но сейчас, медленно спускаясь вниз по лестнице, мужчина даже не догадывался, что будет дальше. Он повернул голову на окно, где должна быть квартира Попова, но там не было видно никаких силуэтов. Разочарованно выдохнув, Ваня поплелся прочь, собирать вещи. А ведь он знал, куда шел. Знал, что Арсений не согласится. Тогда почему расстроился до глубины души?

***

Вода была почти холодная, из-за чего на светлой коже образовались мурашки, только Попов это игнорировал, будто ему не холодно. Где-то сверху соседи устраивали очередные разборки, пока алая кровь медленно вытекала из надрезов и смешивалась с уже мутной водой. Чугунная ванна была не очень большая, худые коленки торчали, но Арсений все же умудрился расслабиться, откинув голову на холодный бортик. Сознание начинало путаться, все мысли шли какими-то урывками. Почему-то постоянно всплывало воспоминание, что брюнет забыл написать предсмертную записку, хотя вот же она лежала рядом на стиральной машинке. Сам Попов плохо помнил, когда именно решил покинуть этот свет. Мысли крутились давно, а недавние события подтолкнули к этому шагу. Ведь у него ничего и никого нет. Большинство стихотворений, что опубликованы от его имени, не самого лучшего качества. Критики называли его недопоэтом, что позорит страну великих классиков своими стихами. Не то, чтобы ему хотелось славы или признания, но хоть чуть-чуть лести в его сторону не помешало бы. Раньше его хвалил Ваня. Хвалил, лелеял, возносил до небес в то время, когда Арсений подпускал его близко настолько, что они оказывались в одной постели. Только продолжалось это недолго, до знакомства с журналистом, у которого были самые красивые глаза, что видел Попов до этого. Он утонул в Шастуне слишком быстро, буквально захлебнулся, но так и не получил от Антона ничего, кроме псевдодружбы. И сейчас, когда сознание плавно уходило в темноту, Арсений осознал, что большую часть своей жизни любил не того человека. Он все уже потерял, больше терять было нечего. Наверное, еще можно было что-то изменить, но темнота забирала его душу, слишком быстро и бесповоротно. А ведь о нем через пару месяцев благополучно забудут, как будто и не было никогда поэта по имени Арсений Попов. Только несколько человек будут хранить о нем память, и только один – всю свою оставшуюся жизнь.