Горькая сладость

…Чарков смотрит на него с недоверием, все еще пытаясь осмыслить происходящее. Борис старается держать лицо, но улыбку убрать не может. — А теперь, — добавляет он, — я предлагаю вам оставить кабинет и покинуть это здание как можно скорее. Ваша замена будет приведена к присяге в четыре часа. За дверью — два солдата, которые помогут вам собраться… (с) Борис набирается терпения после этой маленькой победы. Да, Чарков больше не угроза, но новый зампред КГБ, несмотря на полное взаимопонимание с Щербиной в вопросе Чернобыля, тоже может быть не так прост, как кажется. Не зря КГБ называют круговой порукой. Тем более учитывая, с чем, зачем Борис сместил Чаркова и что собирается делать дальше. За его внезапные и ненормальные чувства даже «свои» по головке не погладят, что уж говорить о большой политике. Поэтому приходится быть осторожным и выждать ещё некоторое время, хотя Борис и сожалеет об этом: их с Валерием время уже на исходе. По своим каналам Борис убеждается, что квартира Легасова чиста от прослушки, с него снята слежка и всяческие обвинения. Неизвестно, знает ли об этом сам профессор, знает ли, что его главный неприятель больше не имеет влияния. Скорее всего, он всё так же далёк от политики, как и раньше, а может быть, даже ещё больше отстранился за время, проведённое в изоляции. Так или иначе, Борис больше чем уверен, что его появление на пороге квартиры Валерия станет сюрпризом. Он очень волнуется перед этим визитом. Он не представляет, что и как говорить, как себя вести – теперь, когда он осознал столько всего за такой короткий период времени. Для Щербины всё это ново – и подумать только, в шестьдесят с хвостиком лет! – он идёт навестить друга, а волнуется, как девица перед первым свиданием. Пока Борис невыносимо скучал и вспоминал всё, что происходило между ними в Чернобыле, он был почти уверен во взаимности чувств Валерия, но с каждым шагом, приближающим его к жилищу академика, эта уверенность стремительно тает: а вдруг он всё истолковал по-своему, вдруг на волне эйфории поверил в то, чего нет? Вдруг выдаёт желаемое за действительное? И что он будет делать, если Валерий оттолкнёт его? «Чёрт, – мысленно рычит на себя Борис, вытирая вспотевшие ладони о подкладку пальто и сдерживая кашель. – Не надо об этом сейчас думать. Ты и сам не знаешь, что с этим делать, так что просто… иди и поговори». Кашель всё-таки рвётся из груди, и уже у самого подъезда Борису приходится приостановиться и как следует прокашляться и отдышаться, чтобы он смог хотя бы связно говорить. В конце концов, максимально взяв себя в руки, (стараясь не обращать внимания на сердце, гулко ухающее в груди) Борис поднимается по лестнице и нажимает кнопку звонка. Валерий, появившийся на пороге, шокирует Щербину настолько, что он забывает и о своих страхах, и даже о цели своего визита. Легасов ужасно похудел, полысел и осунулся, он выглядит не просто больным, а действительно умирающим. В животе Бориса неприятно дёргает от осознания всего того, что свалилось на Валерия, его Валеру, после памятного суда, и в то же время, колоссальное облегчение накатывает жаркой волной, от мысли, что успел, спас от железной хватки Чаркова, от гнёта всего того, что помогло радиации превратить человека в ходячего мертвеца. Борису кажется от шока, что проходит несколько долгих минут, прежде чем Валерий поднимает взгляд на своего визитёра, но на деле – не больше мгновения. И дальше происходит то, чего он никак не ожидает: хилый с виду, Легасов абсолютно молча одним сильным движением выталкивает Бориса за порог, намереваясь захлопнуть дверь, и только реакция, отработанная за годы войны, заставляет Бориса вцепиться в дверную ручку, не позволяя её закрыть, и только потом осознать это. – Уходи! – шипит Валерий, сражаясь за дверь. – Опасно! Уходи! Сердце Бориса делает очередной кульбит: он не знает. Учёный ещё не знает, что свободен. Он не хочет побеждать Легасова силой, поэтому применяет запрещённый приём: долго-долго смотрит в глаза, такие живые на его опавшем, безжизненном лице, и Валерий сдаётся, ослабляя хватку и позволяя Борису зайти внутрь. – Валера! Валерий мотает головой, плотно сжав губы, всё такой же упрямый, несмотря на доканывающую его болезнь. – Валера! – Борис чуть повышает голос и аккуратно касается его плеча, заставляя взглянуть на себя. – Чаркова больше нет. В КГБ теперь мой человек. Валера, всё безопасно, ты слышишь меня? Нет прослушки, нет слежки… всё… всё закончилось… Легасов распахивает глаза и смотрит на Щербину пристально и неверяще. Борис старается дать ему время осознать сказанное, хотя руки уже чешутся обнять этого замечательного человека, прижать к себе тесно-тесно и больше никогда не отпускать. Прислушиваясь к себе, Борис в очередной раз убеждается, что действительно любит Валерия, что это не было простой тоской в разлуке с другом или одним каким-то животным влечением. Валера, вот он, стоит здесь, рядом с ним, изменившийся до неузнаваемости, уже практически дряхлый и совершенно некрасивый и непривлекательный внешне, но тёплое, доброе и очень сильное чувство в груди никуда не девается. Борис всё ещё хочет быть с ним и сделать для него всё, чтобы Валерию стало хорошо, чтобы он снова, ещё хоть пару раз улыбнулся и посмотрел на Бориса своим сияющим, чуточку застенчивым взглядом. Пока же он обеспокоен и напуган. – Но… Борис… как это возможно? Что… как? – Это долгая история. Я расскажу тебе обязательно. – А… ты уверен? – Я уверен, – Борис улыбается уголками губ, и внезапно этого оказывается достаточно. Улыбка Бориса производит почти гипнотический эффект на Валерия, отчего внутри Бориса на секунду всё сладко замирает от осознания, что почти наверняка он не выдумал взаимность своих чувств. Но сначала им всё равно нужно поговорить, как бы ни хотелось вообще забыть про серьёзные разговоры двух солидных дядек и просто потеряться в полузабытых ощущениях тепла другого человека рядом. – Так ты позволишь мне пройти? Легасов отмирает и машет рукой: – Да, конечно, проходи. Пока Щербина раздевается и снимает обувь, ещё одна паническая мысль кусает его изнутри, посылая волну дрожи по телу: он боялся того, что будет, если Валерий отвернётся от него в ответ на признание. Но он совершенно не подумал о том, что же будет, если Валерий примет его и признается в ответ. У Бориса нет опыта отношений с мужчинами, он не знает – каково это, что делать, как говорить после такого… изменится ли что-то? Что делают двое мужчин, если вдруг им непосчастливилось влюбиться друг в друга? Как выражать свою взаимность? Борис трясёт головой, будто вылезая из омута с ледяной водой, когда из соседней комнаты доносится голос: – Будешь чай? Борис берёт себя в руки, стараясь держаться хладнокровно, и проходит через комнату в небольшую кухню. Валерий уже вовсю суетится с чайником. – Валера. Давай… давай сначала поговорим. Мне нужно тебе кое-что сказать. Очень важное. Легасов оборачивается, с недоверием ища что-то на лице партийца. – Связанное с КГБ? Что-то с реакторами? В Чернобыле? – Ну почти… – уклончиво отвечает Борис и кивает в сторону дивана. – Давай присядем. Валерий не протестует, а вот Борис, вопреки своим же словам, не присоединяется к нему, а продолжает шагать по комнате, нарочито глубоко дыша. Вот он, момент. – Борис?.. Вздохнув последний раз («Перед смертью не надышишься», – напоминает он себе), Борис опускается на пол перед диваном, положив ладонь на колено Валерию. Он смотрит куда-то в складки накидки на диване, потому что уверен, что взгляда учёного сейчас просто не выдержит. – Видишь ли, в чём дело… Валера, я… я не понимал кое-что, пока мы были в Припяти. Наверное, просто не хотел понимать. А недавно понял. Мне кажется… нет, я вполне уверен. Я влюблён в тебя, в общем. Вот и всё. Теперь он полностью отдался на милосердие своего возлюбленного учёного. Проходит пара мгновений в оглушающей тишине, а потом Легасов соскальзывает на пол, напротив Бориса, и политик осмеливается поднять голову: на бледных губах Валерия играет та самая улыбка, мягкая и полная любви. – Ох… – невольно вырывается у Щербины. А потом ещё один еле слышный вздох, когда тёплая ладонь прикасается к его щеке. – Я знаю, Боря. Я тоже люблю тебя, – спокойно отвечает Валерий. – Это то, о чём ты хотел поговорить так срочно? Слишком много всего. Слишком много ощущений – нежные глаза, поглаживания ладони, тихий голос, который снился Борису почти год после последней встречи, произносящий эти слова… Чувства слишком сильные для человека в его возрасте, с его жизненным опытом. Борис вообще не представлял, что такое бывает. – Я никогда не любил мужчин. Я даже не знал, что такое возможно, – как бы оправдывается он, стараясь не утонуть в эмоциях. Сердце гулко колотится, голова легко кружится от эйфории – Борис не думал, что это будет настолько хорошо. Валерий рядом, улыбается ему, ласковый и добрый, каким Борис его запомнил, каким хотел видеть. Весь мир замкнулся на его взгляде, и в этот миг больше ничего не имеет значения. – Я тоже, – улыбка Валерия становится чуть шире, пока Борис продолжает рассматривать его и жадно впитывать происходящее. Седые волосы, которые должны быть темно-рыжими, залысины, паутинка незнакомых морщин, заострившиеся скулы… Щербине кажется, что это верх блаженства, пока взгляд не падает на тонкие потрескавшиеся губы учёного. Борис замирает, даже перестаёт дышать. Боже, неужели… Каково это – с мужчиной? – Боря, ты можешь поцеловать меня. – Да? Можно? – немного заторможено отзывается партиец, возвращая взгляд глаза в глаза. Глубокая синева взгляда напротив непривычно успокаивает. – Если хочешь, – тихо отвечает Валерий. – Хочу. Рука учёного обнимает его за плечи и тянет Бориса ближе. Он снова опускает взгляд на губы и глубоко вздыхает, прежде чем прикоснуться к ним. Это… непривычно. И всё же Борис чувствует глубоко внутри, что хотел именно этого. Он чутко прислушивается к себе, к тому, как разливается в груди тепло и благодарность, как отступают тяжёлые и печальные мысли, как приятно покалывает лицо от того, что Валерий робко отвечает на поцелуй. Его губы сухие, и Борис, осмелев, проходится по ним языком, тщательно запоминая их вкус. И хотя это их первый поцелуй, Борису кажется буквально всё таким родным и знакомым. Весь мучительный год после их расставания он ждал только этого. В конце концов, Валерий отстраняется, и Борис с удовольствием наблюдает лёгкий румянец на любимом лице. – Ты вкусный, – хихикает Валерий, продолжая поглаживать его плечи. – А ты колючий, – абсолютно искренне и беззлобно отзывается Борис, и тут же целует снова, в эту самую щетину, оставляя влажный след на подбородке и линии челюсти. – И я люблю тебя. Щербина боялся этого, но всё оказалось так просто и естественно для них обоих. Он не испытывает никакой неловкости, только смесь любопытства и нежности. С Валерием так легко, так непринуждённо. Наверное, так и понимают люди, что любят друг друга. Легасов кладёт голову на плечо Бориса, как тогда, в комнате управления луноходом, его редкие пряди на макушке щекочут нос партийца, пластмассовая дужка очков упирается в изгиб шеи, и Борис старается с максимальной точностью запомнить все эти –незнакомые ощущения и отдаться им. В каждой из этих мелочей – образ любимого человека, мужчины, и это всё ещё странно и немного пугающе осознавать, и, возможно, Борис никогда не привыкнет к этому. Щербина прижимает его к себе в ответ, гладит по спине и касается волос губами. Он бы мог так вечность просидеть, наверное, отдавшись ощущениям и мыслям, если бы голос Валерия не вернул его к реальности: – Боря… что мы теперь будем делать? «Не я один с трудом осознаю происходящее, – внезапно доходит до Бориса. – Ты тоже боишься, для тебя тоже это всё впервые… тебе тоже кажется всё происходящее сладким безумием, или может быть сном?..» Он крепче стискивает плечи учёного, но разрушать атмосферу любви и умиротворения печальными разговорами ужасно не хочется, поэтому Щербина отвечает, чуть усмехнувшись: – Кто-то предлагал чаю?.. Уютные хлопоты – лучший способ развеять мрачные мысли и отвлечься от ощущения ирреальности происходящего. Пока они пьют чай с какими-то пресными вафлями, моют посуду и готовят простяцкий ужин, Борис рассказывает о том, что происходило с ним в последнее время, и как ему удалось победить Чаркова. Валерий слушает с интересом, даже улыбается и задаёт попутные вопросы, но Борис всё равно видит в глубине любимых глаз затаённую печаль, оттеняющую мягкую улыбку Легасова. Щербина знает, что изоляция и давление общественного мнения, сфабрикованного КГБ, сильно повлияло на него, что некому было взять на себя хотя бы часть тяготящих его проблем, что полное, беспросветное одиночество вымотало его и сильно ухудшило его здоровье. Борис корит себя, что позволил учёному взять на себя бремя правды, что не отговорил вовремя, что не убрал Чаркова быстрее, чем это случилось… и даже теперь им придётся быть осторожными, видеться редко, да и жить осталось очень и очень мало. Слишком мало для людей, которые снова, впервые за долгие годы своей жизни испытали такое колоссальное чувство любви, и она оказалась взаимной. Но Борис не из тех людей, кто привык так легко сдаваться, и неважно, кто был его врагом: нацистский солдат, радиация, Чарков или отчаяние любимого человека. Он будет бороться за те крохи счастья, какие только сможет выцепить. Он будет счастлив и сделает счастливым Валеру. С этой мыслью он вешает застиранное кухонное полотенце на вешалку и уже собирается уходить, когда Легасов кладёт руки ему на плечи и тихо просит: – Останься на ночь. Щербина не чувствовал себя настолько сконфуженным даже тогда, когда Горбачёв позвонил ему после того, как он оскорбил по телефону министров, ответственных за неработоспособность Джокера. Тогда это было политическое, а сейчас это глубоко личное, и Борис просто не знает, как правильно себя вести. – Валер… я… я люблю тебя, но… не думаю, что готов к… кхм… – Боря, я больной старик, неужели ты думаешь, что у меня хоть что-то в организме работает, как следует? Я уже вышел из возраста… активности. И уже вряд ли в него вернусь. – Я тоже, – искренне отзывается Борис, внезапно чувствуя, как смущение перерастает в дикое сожаление: как многое они упустили, как многие радости им недоступны теперь! – Просто спи со мной. Как в Припяти. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. И Борис остаётся. Они вместе ютятся в тесной ванной, и не только ради того, чтобы лишний раз пообниматься, а чтобы сэкономить горячую воду, вместе укладываются в постель и тесно жмутся друг ко другу, и даже вездесущие кошмары слабеют от тепла и нежности, которые Борис с Валерием дарят друг другу во сне. А утром Валерий просыпается первым и улыбается Борису как тогда, в Припяти.