Милосердие

Были ли у нас сотни дорог, по которым мы могли пойти, или только одна — та, что под нашими ногами сейчас? Всё ли нам предначертано, или мы были в силах что-то изменить? С едва слышным, размеренным скрипом старая пыльная лампа покачивается под потолком, заставляя тени зловеще прыгать из угла в угол, придавая и без того тёмному помещению мрачный, жутковатый вид. — Думаешь, ты избранная? Думаешь, ты пришла, такая идеальная, чтобы нас спасти? От чего ты собралась спасать нас, если мы уже спасены, м? — Иоанн говорит спокойно, но с каким же трудом даётся ему этот уравновешенный тон, и каждое слово испытывает предел его возможности контролировать себя. Тусклый свет ложится матовыми бликами на лезвие ножа в его руке. Шумно вздохнув, младший Сид прохаживается вдоль комнаты, рваными движениями зачёсывает волосы назад и периодически взмахивает клинком в такт бурлящему потоку мыслей. — Ты ему не нужна, — мужчина подошёл вплотную к наречённой Святой и склонился к самому её лицу, говоря совсем уже тихо, почти шёпотом, — Он никогда не сможет полюбить тебя так, как я. Ты всё время так стремишься к нему, но ему совершенно плевать на тебя. Мне. Мне ты нужнее всех здесь, но ты бежишь куда угодно, лишь бы подальше от меня, — губы его скривились в гримасе отвращения и обиды, а голос стал заметно громче, едва не переходя на крик. Не в ладах с собой Вестник в очередной раз отошёл от девушки, хаотично вышагивая по бетонному полу. Стук ботинок глухим эхом отскакивает от голых стен и оседает на столе с разложенными инструментами, на расстеленном по полу полиэтилене, на свёрнутой в рулон чёрной ткани. — Сколько раз я просил тебя остаться со мной… Но нет, — нервная усмешка жирно перечеркнула все старания выглядеть сдержанно, — Нет, ты же наше Милосердие. Ты пришла исцелять покалеченных и помогать потерянным. Чистая. Безупречная, — говоря с явным сарказмом, Сид снова приблизился к Айе и поднёс нож к её лицу, заставляя девушку поднять взгляд с пола и следить за каждым движением мужчины. — Безгрешная. Незаточенной стороной лезвие ложится между ключиц наречённой Святой. — Посмотри на себя, на тебе нет ни одного шрама. Холодная сталь обжигает и чуть приминает бледную кожу. — Твоя кожа абсолютно идеальна, как и душа. Нож проводит ровную белую линию от шеи вниз по груди, до выреза платья. — Ни единого. Греха. Спустя пару секунд линия краснеет. В борьбе с желанием причинить вред девушке, Вестник сжал нож с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Наречённая Святая бесит его своей чистотой и наивностью, но где-то на задворках сознания здравый смысл всё ещё заставляет его беречь её. От себя самого. Тонкими пальчиками Айя перебирает развязанный Иоанном бант на платье. Светло-голубые ленточки так и остались висеть, обнажая нежную кожу на груди чуть больше обычного, после того, как отказ наречённой Святой привёл Сида в бешенство. Бывают дни, когда Иоанн готов буквально носить Айю на руках, превозносить её, стараться ради неё. Бывают и другие — когда он обесценивает её с той же силой, с какой ещё вчера обожал. Когда он оскорбляет и уничтожает её, когда чувствует к ней неукротимую ревность и в то же время отвращение к самому её существу. Айя никогда не может предугадать его настроение, но она точно знает одно — как бы он ни злился, через некоторое время он будет просить прощения. Искренне, от всего сердца. Он будет ненавидеть уже себя за содеянное и сказанное, он будет раздавлен, он будет сам себя наказывать за это, пытаясь очиститься от греха, которому позволил завладеть собой. Она всегда прощает его. Может быть, у него не было бы помешательства на бесконечном "очищении" путём самоповреждения, не было бы непреодолимой тяги к отвратительному и мрачному, что он именует искусством, если бы только в детстве ему не пришлось играть в игры разума, когда над ним издевались, пытаясь вылепить праведный идеал и стирая всякое человеческое. Вид болезненных мучений других людей не успокаивал бы его, не приносил удовольствие, если бы он сам не пережил сотни пыток, физических и психологических. Он не был бы тем потерянным мальчиком в теле взрослого мужчины, укутанного в кокон из гнева и ненависти ко всему живому, если бы в детстве его просто любили. Может быть, достаточно изменить всего одну деталь в прошлом, и это был бы совсем другой человек.

***

Тишину изредка нарушают доносящиеся в открытое окно крики рабочих и гул двигателя. Она их не слышит. Бледные тонкие руки свободно свисают вдоль тела, пальцы касаются подола лёгкого платья. Светлые чуть растрепавшиеся волосы обрамляют лицо, не выражающее никаких эмоций. Она стоит перед широкой доской и рассматривает сложную схему, совершенно не вникая в её суть. Доска истыкана разноцветными канцелярскими кнопками, соединёнными между собой красной нитью. Взгляд больших серо-голубых глаз беспорядочно бродит по схеме. Прочная нить, как дорога на карте, ведёт от одной фотографии к другой, от вырезки из газеты к заметке, написанной от руки. Она не читает их. — Я говорил тебе не входить сюда, когда меня нет. Крупные алые капли одна за другой падают на деревянный пол — Иаков снова вернулся раненным. Оставляя кровавый след, солдат быстро пересёк кабинет и достал аптечку из ящика рабочего стола. — Что случилось? — не на шутку обеспокоенная Айя перехватила потёртую коробочку и поспешно открыла, чтобы скорее приступить к обработке раны. — Пёс на ферме Неверных, на западе. Защищал хозяина, — неохотно отвечает Иаков, слегка морщась от неприятных прикосновений к повреждённой плоти. — А что случилось с хозяином? — вопрос был произнесён вслух раньше, чем Айя успела подумать, действительно ли она хочет знать ответ. — То же, что со всеми Неверными. Ловкие руки нареченной Святой замерли на несколько мгновений, а расфокусированный взгляд устремился в бесконечность, рассматривая в воображении ужасающую картину очередной жертвы, принесённой Эдему. Чем дальше они заходят, тем выше цену платят за своё спасение. Несмотря на скверные мысли, Айя всё же сосредоточилась на своей задаче. Зашивать человеческую плоть сложнее, чем вышивать по ткани. Сочащаяся кровь мешает, пальцы скользят по мокрой коже, пациент может дёрнуться. Пациент может схватить за руку и больно сжать, если ему что-то не понравится. Их взгляды встречаются. Его — равнодушный, холодный, с крупицей недовольства, как бывает всегда, когда наречённая Святая вторгается в его личное пространство. Её — печальный, полный беспокойства, без капли страха. Он отпускает её хрупкую руку, оставляя на коже несколько липких красных пятен. Запах горючего, принесённый в окно прохладным ветерком, смешивается с металлическим запахом крови. Сколько раз Айя просила его быть осторожнее, не рисковать собой и другими, столько же раз Иаков возвращался домой с увечьями и потерями. Он будто застрял на той войне, привык жить по тем законам. Он всегда готов жертвовать слабыми, но что ещё страшнее, он готов сам стать жертвой, когда придёт время. Его душа как чёрная дыра. Сколько бы Айя ни бросала в неё свою любовь и заботу, всё, кажется, пропадает без следа. Если бы она сама могла туда прыгнуть и потонуть, чтобы заполнить собой пустоты и исцелить его, она бы сделала это без раздумий. Она бы сделала что угодно ради него. Она хотела бы верить, что Иаков когда-нибудь сможет почувствовать к ней то же самое. Сломанного человека не так просто починить. Иаков мог бы обладать умением гнуться и не ломаться, если бы с детства не привык быть самым сильным, чтобы защищать братьев. Прогнуться, проявить слабость — тогда для него это было слишком большой роскошью. Ему не пришлось бы бороться с кошмарами, что преследуют его во сне и наяву, если бы он не попал на войну, где с каждой оборванной чужой жизнью уходила часть его собственной. Он не был бы столь опустошённым и отрешённым, не считал бы себя оружием без цели, воином без наследия, если бы изнутри его не пожирало чувство вины за всё содеянное. Может быть, достаточно изменить всего одну деталь в прошлом, и это был бы живой человек, а не его блёклая тень.

***

Светящиеся пылинки хаотично движутся в потоке воздуха, пролетая вдоль белых деревянных стен церкви, взмывая вверх — к флагу Америки, где на синем квадрате вместо звёзд изображён белый крест Эдема. — Что терзает твою душу, дочь моя? — Я беспокоюсь за братьев, Отец. Один из них полон гнева, второй — опустошён. Я так хочу помочь им, но не знаю, как. — Ты пришла к нам не случайно, но по воле Господа. Ты нашла нас, чтобы спасти. Ты можешь помочь им, но на это нужно время. Ты справишься. И после Коллапса мы вместе поведём Избранных в Новый Эдем. Его слова смешиваются с солнечным светом, и кажется, будто это слова самого Создателя. — А что будет с Неверными, Отец? Все ли они заслуживают ужасной смерти, что ждёт их? — Мы дали им шанс, и теперь поздно внимать мольбам грешников. Не все они заслуживают кары. Надеюсь, достойные люди не будут страдать и умрут быстро. — Разве нам решать, кто достойный, а кто — нет? — Так сказал мне Голос, и я лишь следую его воле. Я не хотел этого, но был избран. Мир катится к неизбежному концу, и никто не делает ничего ради спасения. Эта цивилизация прогнила, она обречена, мы не сможем спасти всех. Солнечный свет отражается в жёлтых стёклах его очков, пока чётки, намотанные на его запястье, медленно покачиваются из стороны в сторону, словно маятник. — Я боюсь сбиться с пути, Отец. — Зерно сомнения может упасть в душу каждого из нас. Но лишь тебе решать, проращивать ли его. Не бойся. Если ты потеряешься, я обязательно найду тебя. Тихий, успокаивающий голос Отца проникает в каждую клеточку её тела и разума. Она крепко обнимает его, чтобы выразить всю благодарность и любовь. Он гладит её по голове, перебирая пальцами мягкие светлые волосы. — Но ещё больше я боюсь, что собьёшься ты. — Как я могу сбиться с пути, если меня ведёт Господь? Он возложил на меня великую миссию. Самую важную из всех. Нет ничего и никого важнее этой миссии. Едва заметный холодок пробегает по спине Айи не столько от этих слов, сколько от взгляда Иосифа. Решимость и расчёт, глубочайшее убеждение в своей правоте, готовность пожертвовать чем и кем угодно ради достижения своей цели — всё это придало леденящий душу, почти безумный блеск его глазам, которые раньше смотрели на девушку лишь с любовью и добротой. Ощущение некой неправильности, ускользающее предчувствие чего-то недоброго — Наречённая Святая не придаёт этому особого значения. Она безоговорочно верит Отцу. Ему невозможно не верить, потому что он не врёт, и Голос действительно говорит с ним, ведёт его. Маленький Иосиф Сид мог бы никогда не услышать Голос, который стал его лучшим другом и спасителем, если бы их религиозный отец, безумный старик Сид не избивал его каждый день. Вряд ли взрослый Иосиф Сид предсказал бы грядущий Коллапс, если бы мир не презирал и не отвергал его, если бы каждый день его жизни не был тяжёлым испытанием. Он мог бы по-настоящему помочь своим братьям, когда нашёл их, если бы много лет назад в кабинете социальной службы ему не велели скрывать то, что он слышит голоса, а помогли избавиться от них. Может быть, достаточно изменить всего одну деталь в прошлом, и абсолютно всё могло бы быть иначе.