Милосердие

У меня было так много вопросов, но пока я искала ответы, я потеряла нечто куда более важное. Окружающая тёмная зелень мельтешит так быстро, что уже сливается в единое бархатное на вид полотно. Сердце отбивает сумасшедший ритм, отдаваясь в ушах барабанной дробью, знаменующей приближающуюся угрозу. Она не видит лица преследователя, но ей это и не нужно — она помнит все его черты наизусть и точно знает, какое у него сейчас выражение. Леденящая душу маска безразличия. Тонкие веточки кустарников и острые иголки хвойных деревьев, что лезвия больно царапают кожу, когда бледные ладошки и мягкие щёки сталкиваются с зарослями на пути. Коленки в грязи и ссадинах — светловолосая несколько раз запнулась о путаные корни под ногами и упала. Потеряла одну туфлю и продолжила бежать наполовину босой, не обращая никакого внимания на то, как больно впивается в ступню неровный грунт горного леса. Ты наше милосердие. Ты была им, но ты сбилась с пути. Слова Отца отдаются эхом в голове, перекрывая собой бешеное сердцебиение, улетая вдаль, рассеиваясь на встречном холодном ветру. И даже почти исчезнув в потоке, всё равно звучат чрезмерно громко. Стоило спросить Иосифа, почему он скрыл от неё правду, и ответом на этот вопрос всегда могло стать что-то более серьёзное, чем проповедь. Почему Отец не смог найти в себе сил простить её? Ветка больно хлещет по лицу, заставляя зажмуриться. Открыв глаза, наречённая Святая обнаружила, что лесная чаща осталась позади, и она выбежала к скалистому краю горной речки. Жуткая усталость разлилась по всему телу, подкашивая ноги. Адреналин, до этого момента дававший силы, отступил, позволяя девушке почувствовать последствия длительного бега без привычки и все повреждения, полученные по дороге. В пятке застряло что-то острое, и на тёмно-зелёной жухлой траве оставались крошечные алые капельки, тянущиеся едва заметным следом за беглянкой. Почему всё заканчивается именно так? Даже если бы за спиной раздался хруст веток под увесистым армейским ботинком, Айя не услышала бы его из-за собственного сбившегося дыхания и шуршащего шума воды, бурлящей где-то внизу. Его присутствие отдалось тихим звоночком на краю сознания, она почувствовала его кожей и обернулась, встречаясь взглядом с ледяными голубыми глазами. Глядя в суровое лицо старшего Сида, наречённая Святая открывает рот, будто рыба, выброшенная на берег, но слова никак не идут. Лишь комочки воздуха выходят из груди, такие тяжёлые, что почти осязаемые, словно кислород превратился в свинец. — Не бойся, больно не будет, — Иаков спокойно прицелился и приложил палец к спусковому крючку, но отчего-то не нажал сразу, — И не поворачивайся спиной. — Ты можешь этого не делать, — срывающимся голосом она перекрикивает стук собственного сердца в ушах. Он ничего не ответил. Она никогда не боялась смерти. Однажды её сердце остановится навсегда, дыхание прекратится, и она просто исчезнет. Она знает, что рано или поздно умирают все, это естественная часть жизни, это нормально. Но почему тогда она убегала? Не трудно убивать других, если не знать их. Если не смотреть им в глаза, пока они издают свой последний вздох. Если не знать, кто они, кем были и кем могли бы стать. Даже если это невинные люди. Они будут преследовать в кошмарах во сне и наяву, они будут кричать о своей погибели, такой несправедливой, нечестной, неправильной. Они никогда не оставят в покое и никогда не уйдут. И всё же сам момент убийства не будет трудным. В этот раз всё иначе. Разум отдаёт приказ действовать, но каждая клеточка тела солдата борется, сопротивляется и оттягивает роковой момент. Палец на спусковом крючке чуть дрогнул. Или всё это ей лишь показалось? — Я знаю, это твой долг, — Айя неосознанно качнулась навстречу мужчине, — Но ты можешь этого не делать. Я просто уйду. Я уйду и, клянусь, ты больше не увидишь меня. Вы никогда не услышите обо мне. Смерть не пугает её в отличие от того, что ждёт Иакова после того, как он выстрелит. Он пережил так много. Он видел так много. Он сделал так много. Разве он заслуживает ещё? — Ты не можешь уйти, — голос его равнодушный, как и всегда, но сейчас это хладнокровие кажется по-настоящему жутким, бьёт по голове тяжёлым молотом, — Коллапс всё равно настигнет тебя. — Но это будет не твой грех, — она делает один маленький, совсем крошечный шаг навстречу, игнорируя боль в раненой ноге, — Прошу. — Разве ты ещё не поняла? Кто не с нами, тот против нас, — чуть сместившийся до этого прицел вернулся на исходную позицию, — Мы же говорили тебе. Ты сбилась с пути, и мы не можем тебя отпустить. Такова воля Отца. Сердце наречённой Святой сжимается, пока Сид повторяет свои слова, как мантру. Раз за разом, он всегда твердит одно и то же, словно сам старается поверить в сказанное. Выстрел. Как раскат грома, но вместо дождя на землю прольются любовь, надежды на будущее, принятие, терпение и доброта. Стая потревоженных птиц поднимается в небеса, пока алые капли растекаются по жухлой траве, капают с жёстких листков и впитываются в нагретую солнцем почву.

***

— Я повторю вопрос. Как часто вам это снится? — мягкий, но настойчивый голос заставил Айю вернуться в реальность и наконец обратить внимание на мужчину перед собой. — Я не уверена... — девушка с трудом отвела взгляд от окна, в которое всё это время бездумно смотрела, пропуская мимо ушей вопросы терапевта, — Каждую ночь или, может быть, почти каждую. И я не понимаю, почему всё заканчивается именно так. — Как вы считаете, почему ваш муж... — Он мне не муж. — Хорошо. Почему ваш возлюбленный так поступает в этом сне? — Он слушается приказа Отца. — Зачем, по-вашему, отцу приказывать убить вас? — Он злится за то, что я уехала. — Ваш отец когда-нибудь обращался с вами жестоко? Бил? — Нет, никогда. Отец всегда был добр ко мне. Её ответы короткие, простые, тихие. Когда-то она восторженно проживала каждый миг, с жадностью впитывала эмоции и дарила свой свет всем вокруг, но теперь всё это погребено под необъятной усталостью. Маленький, тесный кабинет тонет в душной тишине, пока доктор что-то записывает в свой блокнот. Под сонное тиканье настенных часов дыра в душе Айи заполняется воспоминаниями о лицах и голосах, которые успели стать спасительно родными. Тик. Секундная стрелка лениво делает шаг, оставляя позади ещё одну единицу бесконечного, липко-тягучего времени. Тонкие бледные пальцы нервно перебирают край потрёпанной джинсовой куртки пыльно-голубого цвета. Наречённая Святая смотрит перед собой, но вместо унылых грязно-белых стен она видит пылинки, танцующие в солнечных лучах. Тёплая церковь, запах древесины, и сухие руки Отца ласково гладят её плечи под успокаивающую молитву. Айя медленно прослеживает взглядом траекторию полёта волшебной светящейся частички, вверх, пока она не исчезает на стыке потолка и стены. Тик. Этот звук был чуть громче, он разрушил иллюзию, заставляя залитую светом церковь превратиться обратно в неуютный кабинет психотерапевта. Тусклые серые глаза проводят косую линию вниз и сталкиваются с холодной стеклянной поверхностью окна, за которым свинцовое небо равнодушно нависает над человечеством. Она уже не помнит, когда в последний раз видела солнце или звёзды, которых будто бы вовсе нет на городском небосводе. Где-то совсем близко послышался смех Иоанна, Айе даже захотелось обернуться, словно он у неё за спиной. Сейчас он обнимет её, и всё плохое закончится. Сознание выхватывает из архива памяти запах летней ночи, когда младший Сид рассказывал обо всём на свете. Эмоционально и выразительно, красочно, объёмно — ничьи рассказы не казались Айе такими же захватывающими. Тик. Ещё громче. Как бой колокола где-то неподалёку. Сморгнув воспоминание, блондинка опускает взгляд на столик рядом с креслом, в котором она сидит. На поверхности вычерчен не замыкающийся кружок — след от чьей-то кружки с чаем или кофе. Уже давно засох, почти одного цвета с покрытием, но отчего-то сильно бросается в глаза. Наречённая Святая смотрит не на кружок, а сквозь него — она видит чашку, лежащую на полу чуть поодаль от остальной разбитой посуды, вывалившейся из шкафчика. Багровая пелена покрыла всё вокруг, делая волосы Иакова ещё более рыжими. Как говорят, огненно рыжими. Даже сейчас ей на мгновение показалось, будто она снова ощущает между пальцев спутанную армейскую стрижку и жёсткую бороду, пока гладит его и тихонько напевает старенькую мелодию. Тяжёлое дыхание солдата щекочет кожу на ключицах, но с каждой пропетой строчкой оно постепенно выравнивается. Тик. Громко, как пушечный выстрел. Звук заставляет Айю вздрогнуть и не без труда заново сфокусировать внимание на мужчине напротив. — Поговорим о другом вашем сне. — Каком? — ей вдруг показалось, что она пропустила значительную часть разговора, это обескуражило и подтолкнуло сказать глупость. — О том, где вы видите человека с мешком на голове. Не вспомнили его? Лицо? Имя? Наречённая Святая чуть поёжилась от ощущения, будто её облили холодной водой, заставляя возвращаться к воспоминаниям о жутком сне. Всегда одно и то же — привычный мост, почему-то кажущийся зловещим. Под мостом висит незнакомый ей мужчина и что-то шепчет. Его слов не разобрать из-за мешка, скрывающего голову мученика. Незнакомец подвешен в воздухе, украшенный цветами Блажи и светлой тканью, он зовёт её по имени, которое она не может узнать. Его конечности опутаны колючей проволокой, она больно врезается в кожу, не оставляя возможности пошевелиться. Его внутренности свисают из вспоротого живота, тёмная бордовая жидкость пропитывает красивую ткань, он кричит, зовёт на помощь, но никто не помогает ему, поэтому он просто умирает, превращаясь в произведение отвратительного, пугающего искусства. Его голос кажется смутно знакомым, но чем больше она вслушивается, тем больше слова становятся похожи на неясный гул. Раздражающий, мешающий, хочется смести его в совок и выбросить в мусор, чтобы больше не беспокоил. — Нет, не вспомнила. Это важно? — Пережитые травмы часто принимают форму ночных кошмаров. Восстановление памяти — процесс трудоёмкий и требует много времени, а ваша личность... Слова терапевта сливаются в однородный шум. Незаметно для себя и собеседника Айя нервно покачивает ногой. Под креслом не видно, как пятка в потрёпанном белом конверсе выдаёт ритм, подобный тиканью часов, только чаще. Между двух ударов секундной стрелки она делает три-четыре кривых движения, пока пальцы рук с силой сжимают и оттягивают пуговку на куртке. С каждым новым словом доктора наречённая Святая прилагала всё больше усилий и в конце концов оторвала пуговицу, испугалась и выронила её. Круглый ровный кусочек пластика с остатками ниток упал на пол и покатился в сторону в тот момент, когда девушка вскочила и выбежала из кабинета, бросив почти беззвучное "Извините". Этого ей только не хватало. Он будет учить её, кем ей быть? Дорогу домой она не запомнит, как и прочие безвкусные части её жизни, которая должна была быть правильной, но оказалась отвратительно чужой. Куски одноцветной мозаики, которая не изменит свой внешний вид независимо от того, соберёшь ты её верно или нет. Кусок, где бледные ладошки упираются в чёрную металлическую дверь, которая со скрипом нехотя открывается, выпуская девушку наружу. Кусок, где промозглый ветер треплет светлые локоны и кремовое платье. Могла бы сойти за прекрасное создание, которому место в райском саду, да только некрасивая куртка и потёртые кеды ломают чистоту образа, а тёмные круги совсем не добавляют очарования взгляду. Она как призрак, заблудившийся в бетонном лабиринте. Измученный, потерянный и печальный. Кусок, где она заходит в чужую квартиру уже затемно, не включает свет и на ощупь идёт к ванной. На самом деле это её квартира, но с момента возвращения сюда она ни разу не почувствовала себя дома. Кусок, в котором наречённая Святая Эдема случайно нашла чью-то сумку с блокнотом и чужими документами. Подписаны незнакомым именем, но на фотографиях её лицо. Кусок, в котором она сбегает из округа Хоуп, потому что хочет узнать, кому принадлежали найденные вещи. Уезжает в скрипучем автобусе, пропитавшемся запахом топлива. Кусок, в котором хранятся вместе баночки из-под препаратов, смятые счета от психотерапевта и пара десятков билетов до Монтаны, что так и не пригодились. Эти куски здесь не к месту, их вообще не должно было быть. Они лишние. Кусок, где она в своей ванной, а из зеркала на неё смотрит уставшее лицо. Она не узнаёт его, и дело не в потере памяти. Жёлтая лампочка мерзко подсвечивает красноту глаз и спутанные волосы. Хорошо, если бы сейчас на холодный белый фаянс упала пара солёных капель. Да хотя бы одна. Но всё давно выплакано, поэтому когда она цепляется ладошками за обжигающе холодный край раковины и опускается на колени, всхлипов не слышно. Только сдавленный, негромкий крик, больше напоминающий рычание. Завтра ты поедешь домой, Айя Сид. В документах и счетах указано совсем другое имя. Все люди вокруг зовут её иначе, и каждый раз она не сразу понимает, что обращаются к ней. Завтра ты поедешь домой, Айя Сид. Она обещала это себе, складывая очередной билет пополам, чтобы не помялся в сумке. У неё был не один десяток таких "завтра", но каждый раз что-то останавливало. Тянущее, неприятное чувство, скребущее где-то на границе сознания и подсознания. Чувство, заставляющее совершать идиотские поступки, но так же способное сохранить жизнь, на самом деле ощущается как острые мышиные коготки, оставляющие уродливые полоски сомнения на всех помыслах, на каждой идее. Неужели это и есть страх? Она морщится от осознания, что без чувства страха, без этой неуверенности ей жилось куда лучше, но она сама приняла решение, которое привело к таким последствиям. И стоило оно того? Бросить всё, чтобы погнаться за ответами на ненужные вопросы, сбежать в неизвестность, уехать туда, где не ждут. Нести неподъёмный груз вины, разочарования в себе и сомнений. Подвести тех, кто любил её, и предать их веру. Она морщится и откладывает просроченный билет в неаккуратную стопку таких же. Покупает ещё один — даёт себе новое обещание, и никто не знает, будет ли оно исполнено. Завтра. Завтра она вернётся домой.