Париж

В какой-то момент Скотт понял, что больше не может. Поговорил с матерью, узнал подробности у Криса, купил самый дешевый билет на самолет до Парижа. И, покидав в рюкзак все самое необходимое, поехал к Айзеку. К черту Бэйкон-Хиллс, пусть разваливается. Ребята справятся без него. Когда самолет приземлился и Скотту в нос ударили десятки запахов парижского аэропорта, пришло осознание, что совсем скоро он увидит Айзека. Яркое солнце слепило глаза, а воздух журчал французской речью, перемешанной с шумным разношерстным говором разноязыких туристов. Откуда-то доносился запах свежей выпечки. Стучали колесиками разноцветные чемоданы, шипели шины, механизированный голос оповещал о посадке на рейс. От шума с непривычки закладывало уши, и Скотт стоял посреди аэропорта, оглушенный, и путался в ощущениях, пока люди обтекали его, как камень ручьи. Люди спешили, спорили, смеялись, восторженно восклицали, уезжали на автобусах и такси. А Скотту было немножечко трудно дышать, совсем как в детстве. Солнце, луна, правда. Скоро он увидит Айзека. Сбросив оцепенение, Скотт пошел ловить такси, потому что это было проще, чем разбираться в движении общественного транспорта. Крис дал ему адрес и подсказал несколько фраз по-французски. Скотт даже пожалел, что выбрал другой дополнительный язык для изучения — совсем чуть-чуть. В салоне машины пахло кожей, потом, немного лавандой и сигаретами. Негромко фонило радио, водитель отстукивал ритм по рулю, а Скотт прижимался лбом к прохладному стеклу, отрешенно разглядывая нагретые солнцем улочки Парижа. Он представлял себе его несколько иначе. Более старинным на вид, наверное. Акварельным. Париж же был светлым современным городом. Но он так контрастно не походил на Бэйкон-Хиллс, что все остальное было совершенно не важно. Потому что тут воздух был свободнее. И разглядывая ресторанчики и кафе с арбузными тентами, спокойных прохожих и слегка наэлектризованных туристов, пытающихся увидеть/услышать/почувствовать как можно больше в этот уходящий миг, Скотт не мог представить, как эти улицы когда-то были залиты кровью и усеяны обрывками флагов и тел. За свободу все платят одинаково. Но он не чувствовал боли, ушедшей в землю. Это так хорошо — не чувствовать боли. Почему дома так нельзя? — Arrivés! Скотт моргнул, фокусируясь на лице водителя. — Ах да… Протянул купюру и вылез из машины. Осмотрелся, глубоко вдохнув. Небольшие, выходящие на улицу балкончики пестрели цветами. Сердце дробно стучало. Солнце, луна, правда. Он должен позвонить. Скотт набирает номер Айзека подрагивающими пальцами, и слушает гудки. Он не знает, почему так страшно. Быть может, потому что не хватило духу позвонить раньше? Так ведь нормальные люди делают, когда жизнь разводит по разным городам. Только вот они не люди. И развела их смерть. «— Скотт?» — удивленно спрашивает Айзек, и у Маккола замирает сердце. «— Это ты?» «Да», — хрипло отвечает Скотт. «— Я». «— Что-то случилось?» «— Нет, то есть…нет, ничего. Просто я…» Айзек терпеливо ждёт, и Скотт, мысленно проклиная свои навыки общения, пробует снова. «— Знаешь, я тут решил, что лето — самое время для путешествий». «— И куда поехал?» — интересуется Айзек, и Скотту кажется, что он сейчас улыбается этой своей улыбочкой: «ты идиот, но я считаю, что это мило». «— Ни за что не поверишь». «— На Северный полюс?» «— Что? Почему?» «— Нуу», — тянет Айзек, и теперь Скотт уверен, что тот улыбается. «— Порой у тебя весьма специфическая логика. Летом на Северный полюс — почему нет?» «— Ты так завуалировано назвал меня придурком?» — подумав, спросил Скотт.  «— Возможно», — засмеялся Айзек. От его смеха в груди пышными лепестками лотоса распустилось тепло, и Скотт почувствовал облегчение.   «— Айзек, я под твоими окнами». В трубке повисла тишина, и Скотт нервно закусил губу. От волнения почти затошнило. Все же он ненавидел телефонные разговоры из-за того, что нельзя увидеть и почувствовать реакцию собеседника — остаётся только гадать. — Скотт! — раздался голос Айзека откуда-то сверху. Маккол поднял голову, все так же не убирая телефон от уха. Айзек смотрел на него с балкончика пятого этажа, перегибаясь через увитые плющом перила, и Скотт прекрасно видел степень его удивления. Убрал телефон, расплываясь в глупой улыбке, и неясно зачем сказал: — Я. Айзек метнулся в квартиру и через пару минут вылетел из подъезда с такой скоростью, будто за ним гнались охотники: Скотт только успел раскрыть объятья. Айзек обнял так крепко, что стало трудно дышать. Скотт вдохнул родной запах и почувствовал облегчение. По телу растеклась окрыленная нежность и какая-то пьяная лёгкость. Так бывает, когда обнимаешь правильного человека. Например, свою пару. Вся недосказанность куда-то ушла, растворилась в сладком и немного душном воздухе вместе с месяцами и километрами разлуки, словно не было ничего. — Пойдем, — опомнился Айзек и, крепко схватив Скотта за руку, потянул к двери. — Чего на улице стоять… Скотт улыбнулся, послушно следуя за ним. Немного удивился тому, как все устроено внутри, но особенности французских подъездов довольно быстро вылетели из головы. В квартире Айзека пахло выпечкой, лавандой, чистотой и мягким домашним уютом. А еще одиночеством и ромашковым чаем. Разувшись и сняв рюкзак, Скотт устало повел плечами. Он, конечно, оборотень, но десять часов перелета кого угодно утомят. Тем более, если это первый в жизни перелет. Но волнение и беспрерывный поток впечатлений, в котором он находился все это время, помогали держаться в тонусе, а в квартире Айзека было тихо, светло и спокойно. — Хочешь есть? Спать? Ты ведь ночью летел? — прервал молчание Айзек. — Ночью, — кивнул Скотт. — Но я не хочу спать. Додумал: «Боюсь проснуться и понять, что это был сон». Но Айзек все понял без слов. Подошел ближе и, коснувшись щеки, спросил: — Как часто тебе снится, что ты приезжаешь ко мне? Глаза у него большие и лазурные, океанические. Скотт смотрит в них и не помнит, что умеет плавать. — Слишком часто. Айзек целует нежно, но держит крепко. Ведет в ванную, не отпуская, прикусывает губы и дышит жарко — Скотт дышит вместе с ним. Дышит и вспоминает, какого это, когда кожа плавится под прикосновениями, и от ощущений срывает крышу, когда фейерверки под веками, и весь мир блекнет, потому что нет ничего кроме. Ничего, кроме его ярких губ, пьяных глаз, горячего и отзывчивого тела. Ничего, кроме его голоса и длинных стонов, переходящих в рычание. До крови царапающих спину когтей. Вода льется, смывая боль и усталость. Вода льется, пока они дышат друг другом. И никак не могут надышаться.

***

Когда Скотт просыпается, за окном уже лиловые сумерки. Он медленно оборачивается на другую половину кровати, рассчитывая встретиться с океаническими глазами, но она оказывается пуста. В груди скользкой змеей скручивается страх. Он резко садится на кровати и откидывает одеяло, но не успевает слезть: в дверном проеме появляется Айзек. — Уже проснулся? — Я тебя покусаю, — ворчит Скотт. — Нельзя так пугать. Айзек улыбается и залезает на кровать. — Я на две минуты отошел. Не думал, что ты так чутко спишь. Скотт послушно ложится обратно, и Айзек укладывает голову ему на плечо, обвивая руками и ногами. Сердце альфы перестает бешено колотиться, и он прикрывает глаза, поглаживая Лейхи по спине. — Теперь чутко. Приходится всегда быть начеку. С Айзеком хорошо и спокойно. Правильно. — Почему Париж? — чуть погодя спрашивает Скотт. — Я думал, ты выберешь место потише. — Я хотел выбрать Тулузу, но там оказался Неметон. — Чего?! — А ты думал, он всего один? — усмехается Айзек. Скотт тяжело вздыхает. — Тем более, — продолжает Айзек, — в большом людном городе, в который постоянно приезжают новые туристы, гораздо труднее найти одинокого оборотня. А охотники есть везде, так что осторожность не помешает. — Да…ты прав. Айзек приподнимается, встречаясь с глазами Скотта. — Давай не будем о грустном. Я должен показать тебе Париж. Маккол улыбается и отвечает на легкий поцелуй. …Париж сиреневый, немного душный, пропитанный запахом цветов с преобладающими нотками лаванды, запахом выпечки, духов и вина, а еще мочи. И пусть последний запах довольно едкий и несколько портит картину, он позволяет помнить, что все это по-настоящему. Скотт не спит и не при смерти, не галлюцинирует, надышавшись аконитом. Он в реальном Париже, держит реального Айзека за руку и улыбается. Он жив, он влюблен, он счастлив. И под вечер на улицах уже не такая безумная толчея. Айзек рассказывает о том, как привыкал к Франции и одиночеству, как устраивался продавцом-консультантом в модный бутик. — Рекламируешь шарфы? — смеется Скотт. — Не только шарфы. Скотт шкодно улыбается, глядя на него с выражением «ага, да», и Айзек тычет его локтем в бок, ворча: — Ничего ты не понимаешь. Скотт целует в щеку, извиняясь, и Айзек перестает дуться, продолжая рассказ. О поездке в Прованс и старинных улочках Тулузы — города из розового кирпича, полного архитектуры эпохи Возрождения и колдовской тишины. Об огромной очереди в Лувр и Нотердам-де-Пари, которую отстоял из принципа, но с трудом: очень хотелось припугнуть нервных шумных людей янтарем глаз. Скотт слушает с улыбкой, иногда крепче сжимая ладонь Айзека от переполняющей нежности. Они заходят в маленькое уютное кафе с вполне приемлемыми ценами, долго стоят на мосту, разглядывая искрящуюся огнями Сену, и доходят до Собора Парижской Богоматери. — Насколько у тебя сегодня хулиганское настроение? — спрашивает Айзек, и в его глазах пляшут черти. — Что ты задумал? Айзек улыбается и кивком указывает на горгулий. Скотт удивленно приподнимает брови. — Ты уверен, что это… — …хорошая идея? Нет, но уверен, что хочу и могу это сделать. Скотт задумчиво оглядывается, проверяя, есть ли свидетели. — Сейчас достаточно темно и безлюдно, а вид оттуда просто богичный. Айзек обезоруживающе улыбается, и Скотт сдается. Они усаживаются между двух горгулий с видом на Эйфелеву башню, и Скотт еще раз убеждается в том, что у Айзека отличный вкус… а на губах еще осталось красное полусладкое. Ночной Париж ему определенно нравится.

***

Следующие три дня проходят в полутуристическом-полудомашнем режиме. Айзек показывает Скотту достопримечательности и свои любимые маршруты, поит «лучшим в мире горячим шоколадом» и кормит кривыми слегка подгоревшими круассанами собственного приготовления, водит послушать местных уличных музыкантов и даже заставляет приобрести «несколько приличных футболок». Скотту кажется, что он уже перемерил весь ассортимент магазина, но Айзек непреклонен и не реагирует на красные глаза и тихое отчаянное рычание. — Померь-ка еще вот это, — протягивает новую стопку одежды, и Скотт почти готов биться головой о стену. — Айзек. — Возражения не принимаются, — доносится голос из-за шторки. — Кто здесь альфа вообще?! — Возражения не принимаются. — Р-р-р-р. Айзек смотрит, как Скотт раздевается, в небольшой просвет между стеной и шторкой, и даже не пытается скрыть довольную улыбку. Но когда он, наконец, удовлетворяет свое чувство прекрасного, Скотт не остается без награды. У Айзека крышесносно горячий рот и умелый язык. После этого расслабленный Скотт даже соглашается еще час провести в цветочном, лениво отвечая на поток вопросов. «Какой тебе больше нравится?», «а почему?», «может, этот?», «интересный запах, правда?». У Айзека все подоконники и балкон заставлены цветочными горшками, и Скотту кажется, что это немного странно, но все равно нравится. В Айзеке ему нравится все. По вечерам они смотрят фильмы на французском, и Скотт ничего не понимает, но кайфует: журчащая речь, плед и колени Айзека — идеальное сочетание для спокойного сна. Как бы он хотел остаться навсегда. Но у Айзека работа, а его ждут в Бэйкон-Хиллс. Возможно, все же не стоило включать телефон. Но у него один пропущенный от Малии, три от Лидии и десять от Лиама. Быть вожаком — это всегда ответственность и жертва. Поэтому он душит желание поменять билет и ни на день не задерживается в Париже. Айзек провожает его до аэропорта и повязывает ему на шею свой любимый шарф. Скотту почти физически больно смотреть ему в глаза. Он целует его долго и жадно, не стесняясь прохожих, не смотря и не слушая, растворяясь в родных губах и руках. Айзек улыбается через силу и задает вопрос, который зрел у него в голове с самого приезда Маккола: — Почему не приехал раньше? Не позвонил? Скотт болезненно хмурится. — Я не хотел тянуть тебя назад. Здесь ты в большей безопасности. Здесь… у тебя есть шанс на нормальную жизнь. Ты заслужил её. — А ты разве нет? Неужели ты…не можешь остаться? — Не могу. Скотт сжимает его ладони в своих, целуя костяшки пальцев, и уходит, не оборачиваясь. Он не может прощаться сейчас, не может ничего сказать — ему нечем дышать. Но Айзек понимает его без слов.