6:48

Арсений пропустил тот момент, когда, утыкаясь носом в родную макушку и вдыхая на всё лёгкие, он чувствует не знакомый аромат травяного шампуня, а резкий запах лекарств и дерьма. Они встречаются в ночном клубе, и Арс готов поклясться, что влюбился в Антона в первый же миг. В него невозможно было не влюбиться. Он танцевал так, будто весь мир поглотила смерть и пустота, и лишь один он остался - тёплый, пульсирующий и почти болезненно живой. Он выглядел, как ангел. Его кожа сияла, мокрая от пота, из широкой улыбки вырывалось горячее дыхание, венка на открытой шее быстро пульсировала в такт музыке. Арсению пришлось научиться строить планы, которые никогда не свершатся, и профессионально улыбаться, выдавливая очередное: "Да, ему ужасно жаль, он так хотел прийти." Антон подходит к нему первым, и Арсу кажется, что сегодня точно Рождество или его день рождения, потому что такие чудеса происходят только в самые счастливые дни. Они разговаривают, уходят их клуба, бродят по Пятой, разговаривают ещё. Арс впервые в жизни покупает пачку сигарет, потому что Антону хочется закурить, а поблизости, чтобы стрельнуть, никого нет, и неловко шутит, что купил бы Антону весь Эмпайер Стейт Билдинг, если бы это значило, что Шастун останется с ним до утра. Антон смеётся, звонко и весело, и смущённо улыбается, отвечая, что сигареты для начала сойдут, а Арсений влюбляется в него ещё раз. Почему-то самым сложным оказывается уснуть под мерный стук капельницы. Арсений не может перестать рисовать в голове всю ту же каплю, набухающую, растущую и раздувающуюся, как мыльный пузырь, опасно дрожающую перед падением, а потом разбивающуюся о поверхность лекарства на десятки крошечных осколков. Он ненавидит капельницы, потому что за ними почти не слышно Антонового дыхания. Арс подрывается каждые несколько часов, а в особенно тяжёлые ночи не может и глаз сомкнуть - то и дело замирает и прислушивается к быстрым и сухим повехностным вздохам. Иной раз он не сразу их улавливает, и кровь в его жилах тревожно застывает, пока спустя мгновение Антон не засопит снова. Арсений пытается не думать, что когда-нибудь его кровь так и останется охваченной ледянным ужасом, но получается плохо. Антон всё таки остаётся до утра, и рассвет они встречают окутанные плотным коконом тумана, сидя на лавке Центрального парка. Арсений целует его, и Антон целует в ответ. Когда он наконец отстраняется, щеки у него мокрые от слез. Приходится надеяться на лучшее, как люди надеются на то, что тучи всё же разойдутся уже после того, как летят первые капли. Это всё, что у Арсения остаётся - слепая надежда на лучшее. Когда уже седьмое жаропонижающее не работает, когда перепуганные медсестры оставляют постную больничную еду за дверью палаты и когда Антон в один из дней не узнаёт Арсения, - надежда. Попов не обижается, он понимает, что это истощенный организм, мозг, измученный лихорадкой, что берёт своё, но выходя за доктором, не может сдержать слез. Арсений плачет и плачет, как ребёнок, вытирая рукавами бесконечную воду из глаз, обхватывает себя за плечи и плачет ещё. Они встречаются раз за разом, а потом, в один из вечеров, Антон рассказывает обо всём. Четыре буквы, жестоко лаконичные, срываются с его губ. С, как страх. П, как последний. И, как игнорировать или играть. Д, как дожить до Рождества. Антон боится, что Арс уйдёт. Арс сказал, что не сделает этого, но Антон всё равно ему не верит. Сложно верить во что-либо, когда не можешь самостоятельно встать с кровати. Двадцатичетырехлетний старик. То ли в расцвете сил, то ли на смертном одре. Мама Антона приходит тогда, когда дело становится совсем плохо. Арсений не понимает, откуда у неё адрес или номер палаты и давно ли она знает о болезни сына, но почему-то эта незнакомая, перепуганная женщина с морщинками у глаз приносит волну облегчения. Он больше не должен справляться со всем один, не должен тащить эту боль и отчанье в одиночку. Теперь они раскололись надвое, и Арсений впервые за столько дней может вдохнуть. Она ложится рядом с сыном, на узкую больничную койку с торчащими пружинами, кладет голову на сбитую подушку и накрывается двумя одеялами, которые всё равно не греют, и тут же блаженно закрывает глаза, мечтательно улыбнувшись. Она гладит Антона по голове всю ночь, прижимает к груди обтянутый кожей скелет, лишь слегка напоминавший её сына, и напевает на ухо старую колыбельную, из разу в раз прижимается губами к горящему лбу, но не пускает ни одной слезы. У Арсения в горле - бетонный ком. Вдруг всё вокруг становится такой же неопровержимой реальностью, как застывший на пруду в Центральном парке лёд. Неясные прогнозы, пожелания и надежды наконец складываются в простую, как день, истину - Антону не дожить до утра. Он умирает ещё до того, как приносят завтрак. Он умирает в объятиях мамы, единственный сын, всегда суетливый и упертый, но такой, что лучше всех в группе рассказывает стихи на утреннике; такой желанный, непонятный, радостный, непокорный ребёнок, который бросает юрфак, чтобы закончить книгу. Антон умирает, держа за руку Арсения, свою истинную любовь и самую яркую мечту, мужчину, который скупил бы ведь Манхэттэн и даже целый город с окрестностями, если бы это значило, что Антон останется здесь, рядом, ещё хоть бы на часок. Его сердце, горячее и страстное, так отчаянно желающее покорить весь мир, останавливается в 6:48 по североамериканскому восточному времени. Измученная кашлем и болью грудная клетка опадает с последним свистящим вздохом. Этого не замечают ни забывшиеся тревожным сном мама с Арсением, ни медсестры на посту, ни вечно снующие машины такси, и всё же это меняет всё вокруг. Лёгкая паутина горя незримо оседает на макушках небоскрёбов и лицах прохожих, ларьках с сигаретами и автобусных остановках. Она зависает в морозном воздухе вместе с первым снегом, светится в первых лучах солнца. Ещё до того, как Арсений откроет глаза, разбуженный стенаниями горюющей матери, она ядом просочится внутрь этих улиц, и Арсу больше никогда не увидеть их такими, как раньше.