Булочки с джемом из ревности

Вот когда его рядышком нет — нормально, а как только он тут как тут — всё, сушите вёсла. Кости скручивает, и дышится через раз. Во прикол, да? Антошка вообще человек нормальный, но когда Попова видит, деградирует по всем фронтам: улыбается, как придурок, и ходит, как имбецил, потому что с раздвинутыми ногами проблематично. Он старается держать ебло кирпичом, но у него фигово получается. Так фигово, что над ним само слово «фигово» ржёт, по полу катается от смеха. У них вообще-то тут гей-драма, а не вот это вот всё. Они разосрались с Поповым так, что даже унитаз на минутку прихуел от шока, а потом вспомнил Ирочкины попытки готовить и забрал свои эмоции обратно. Всякое в жизни бывает. А теперь Арсений ему глаза мозолит хлеще, чем реклама Мегафона по телеку. Ну сильнее просто некуда, лол. Была б та хуйня ещё хорошей, а так — расстройство одно да дрочка. Когда Окси просит прийти и помочь приготовить ужин для общей тусы, Антон резонно спрашивает: «А чё не Ира, Дарина, Катя… Серёня?», на что получает такой взгляд в ответ, что по спине вмиг бегут мурашки. Ясненько. Значит, каждый день — Восьмое марта. Так сразу и надо было говорить, он ж не тупой. Он бы понял. А теперь Антон здесь. Страдает вспышкой альтруизма. И Арсений какого-то хуя тоже здесь, и это уже попахивает взрывом ебанизма. Шастун берёт в руки нож, и пранк выходит из-под контроля. Он тыкает в булочки на противне, потому что Окс считает, что так они лучше запекутся, а Шастун тем временем ищет в себе тягу к маньячеству. Тягу находит, но это-то и хуёво. Потому что засунуть в Попова хочется далеко не нож. — Тебя тоже Окси всеми правдами и неправдами сюда затащила? — Попов высовывается к противню из-за его плеча, а Антон с трудом сдерживает в себе желание ебануть ему с локтя. Так. Спокойно. — Ага. — Они с джемом? — Ага. — Скоро в духовку? — Ага. — Ты меня любишь? — Ага. А потом до Шастуна доходит, что он, блять, сейчас сказал. Он разворачивается к Попову лицом, испытывая такой праведный гнев, что Гитлеру с его хейтом к евреям и не снилось. Там ещё цветочки. А вообще, Арсен на еврея не похож от слова совсем, но Антон бы его поджарил. Антоха сжимает нож в руке и вспоминает Уголовный кодекс. Это вообще канает, как состояние аффекта? Оксана ведь подтвердит? — А я думал, ты на меня хуй забил. — Арсений улыбается так, что можно заценить степень мастерства его стоматолога. Шастун не Центр занятости, конечно, но работу готов ему подкинуть. — А я и забил. — Что-то я не почувствовал. — Ну пальцы соседки всяко лучше. — Ага, особенно большие. Уёбина. Ну как забил опять же. С Ирой в отпуск укатил, а Арсений воспринял это как личное оскорбление, благо до кровной мести дело пока не доходит. Хотя это ещё вопрос, кого тут больше оскорбляют. Не он же работал личным фотографом двадцать четыре на семь. У него даже при дрочке рука так не устаёт, как при нажатии на кнопочку «щёлк». Тяжела судьба Антошкина. Во всех отношениях. Шуточка с двойным дном. Но Ира — это Ира. А какая-то белобрысая баба в их приёбнутые отношения ну никак не вписывается: ни на вписках, ни в доках о заключении брака. Нет. Нет. Нет. Только через её труп. Альтруизм на этом заканчивается. Шастун дышит тяжело, злобно, и его пугает эта мысль так, что крылья носа раздуваются от бешенства, и остаётся только махать руками и взлетать. В небесные голубые дали. Он понимает, что его претензии отчасти не обоснованы, у самого рыльце в пушку, но от этого удавить их обоих меньше не хочется. Наоборот, энтузиазм растёт в геометрической прогрессии при мыслях обо всей этой хуйне. Попов аккуратно вынимает у него из хватки ножичек — сраное ссыкло, а Антон руки на груди складывает. Его от бешенства колбасит, как большие сиськи без бра — в Шастуне здравый смысл и собственичество друг о друга бьются. — Ты такая лапа, когда ревнуешь. — Арсений подходит ближе, хотя куда уж ближе, спрашивается. Он и так уже под кожу залез и освоился. — Я? Нет. — Ты — да. — Я — да. Да, блять. Доволен? Подавись и не выплёвывай. Безумие. Буря. Искра. От его взгляда даже духовка готова загореться. Чем чёрт не шутит. И в который раз: спокойно, дыши. О чувствах всегда сложно. Даже в состоянии любовной неги волнение проскакивает, а когда хуй пойми что происходит, так совсем тяжко — разговоры смертоубийством становятся. У Антона жутко сердце колотится, Арсений, если прикоснётся, точно почувствует. Хотя почему «если»? Именно это он и делает. Вжимается телом в тело и руки его перехватывает, сжимающиеся в кулаки. Придавливает на столешнице и дышит прямо в рот. Почти как искусственное дыхание. Чувствует что ли, что ему воздуха не хватает нихуя? — Тише, давай не будем Окси кухню громить? Я не готов жертвовать на ремонт почку. — Я оплачу. — Да ты джентльмен. — Типа да. Не ебусь как ты по подъездам. Арсений на него глаза выпучивает, как филин, и в другой ситуации Антоха бы поржал, но чёт сегодня хохоталка в нём глючит, и на смехуёчки не тянет от слова совсем. Может он сам бракованным становится, а не эти ха-ха. — Да не ебался я в подъезде! У него ещё лицо такое возмущённое, будто ему говорят о том, что он ночами гандоны жрёт, а не о простом физиологическом процессе. Простое физиологическое обычно школоту в ступор вводит, а не человека, которому немножко за тридцать. Хотя радует, конечно. Были бы руки свободны, Антон бы от смущения черепушку почесал. Но уточнить всё-таки надо, да. — А где ебался? — Да нигде. Блять, Шастун, ты хуже бабы. — Что, я уже не лапа? — Дать бы тебе этой лапой… Теперь Арсен тоже ноздри от раздражения раздувает, и они в голубое дерьмо вместе взлетают на вечном двигателе из пидорского энтузиазма. Они ушли и возвратиться не обещали. Арсений всем корпусом вперёд толкается, а Антону ничего не остаётся, как медленно падать спиной на стол, но он пока ещё цели своей не достигает, наклоняется только. Благо противень с булочками стоит в стороне, с краю. Слава большим столам. Икее слава. Шастун в шоке бёдра вверх приподнимает и губы кусает, когда получается так, что он чувствует Сенькин стояк, у него самого в трусах пока мирно, но что-то подсказывает: море волнуется раз, два, три… Адреналин, пидорство, тыры-пыры. Арсений наклоняется ещё ближе, и Антон уже практически лежит, его пресс истерически воет, но всё, что его волнует, — это тёплое дыхание на губах и щеках. От Попова пахнет фруктовым Орбитом, в то время как он сам предпочитает мятный. Но это ничего. Приятненько. — Ревнуешь, бесишься. Думаешь, не по любви с тобой было? А я ж как раз по любви, не чувствуешь что ли? Арсений толкается, бёдра свои ебучие у него между ног устраивает, и Антон вот вообще связи между стояком и любовью не улавливает, но сглатывает громко от переизбытка чувств. Ему почему-то хорошо становится от этого «по любви». Не поебались, а полюбились. Вот это приколюха, пизда. Шастун на него глаза поднимает и практически не дышит, когда спрашивает: — А с ней что? То, что реально волнует и покоя не даёт. Ещё чуть-чуть и он просто от жутких картинок в своей башке сдохнет. Потому что нельзя так. Ну нельзя. С Антошкиным сердечком. — Да ничего. Знакомая просто. Тебя на эмоции вывести хотел. Охуеть не выхуеть теперь, чё. — У тебя, блять, получилось. Браво! Извини, салют в честь лучшего актёра современности я позже запущу. На эмоции он его хотел. Вывести, в смысле. Дрессировщик ебучий. Шёл бы тогда в пед, а не в театральный. Или вообще нахуй, ага. — Уймись, а. И запусти язык мне в рот. Арсений его губу цепляет, кусает, и Антону ничего не остаётся, как рот приоткрыть, пропуская язык внутрь. Грубовато выходит, больно, потому что они зубы выпускают, а Антон стальной хваткой прижимает его к себе, цепляясь пальцами и ногтями за шею. Они трутся друг о друга, воюют, инициативу пытаются перехватывать, но поза выходит на удивление весьма конкретной, однозначной до пизды. Шастун немного успокаивается, расслабляется, уступает, когда Арс его волосы перебирает, гладит и сжимает чуть-чуть, заставляя выгибаться под нужным углом. Руки оглаживают шею, плечи, спину, а потом обратно поднимаются вверх, потому что трогать хочется везде и сразу. И это не смешно. Это скорее «ох, блять, пиздато». Шастун ощущает это на всех уровнях от рта до члена и жопы. Он чувствует, как Арсений толкается и трахает его через одежду, а стол только еле слышно скрипит. Хорошая видимо деревяшка. Крепкая. Всё-таки они не дома. По-нормальному нельзя. Кстати об этом… Они ржут, когда дверь на кухню с громким хлопком закрывается под злобный вопль Окси. — Ебучие пидоры, я же там ем!