Большая Ссора и Большая Вера

Геральт прогоняет Лютика и не жалеет ни о чем примерно… месяц? Даже меньше. Однажды утром он откашливает ярко-желтые лепестки лютика и понимает, что жестоко ошибся. Он ищет Лютика, но не может подойти: просто представляет его обиду, представляет, как барду было больно, когда он прогнал его — некрасиво, с криками и искренним гневом на лице. Лютик, он точно это почувствовал. Потому ли, что был поэтом до мозга костей, или потому, что просто сам по себе такой — не важно. Геральт знал, что Лютику было плохо, а он ничего не сделал — даже не подумал. Он нашел Лютика. Нашел в таверне, в соседнем королевстве — придя туда, дотащив непослушные ноги, он знал: ему недолго осталось. Он опустился на скамью у самого дальнего от сцены столика и высыпал на стол золотые орены. — Пива, — хрипло, но еще твердо сказал он. Здешний хозяин, сметливо заприметив ведьмачьи глаза, быстро поклонился и, забрав пару монет, самоустранился скорее: видел, что гость смотрит прямиком на сцену, где поет знаменитый бард. Лютик заканчивал грустную песнь о луне, которая видела лишь одинокий мрачный лес. Геральт прикрыл глаза и вслушивался в его голос — потому что собственные легкие говорили, что вот-вот, совсем скоро — чтобы не пугать его, придется уйти. Человек поудобнее перехватывает лютню и вдруг лучезарно улыбается кому-то на другом конце зала. Геральт выдыхает: кажется, Лютик нашел кого получше… Йеннифер за столом, ближайшем из бывших свободными к сцене, поднимает ладони над головой, хлопает громче и нежно улыбается: Лютик совсем недавно вернулся к песням. Ей совсем недавно удалось убедить его, что песни помогут смириться. И пусть пока песни грустные, он стал улыбаться — искренне улыбаться — и ей хватало этого. Новые баллады, но уже не про него, поет Лютик, и Йен шумно фыркает: все равно никто не услышит за громкой, красивой, зазывающей песней барда. Лютик лжет, и ведьма видит — большая часть поклонниц Лютика видит, если честно. Он уже столько лет сочиняет и поет только баллады, посвященные одному мудаволку. Песня заканчивается, Лютик сходит с небольшой сцены в углу таверны и хохочет, отвечая кому-то насчет выступления. Йен вдыхает и ненадолго задерживает дыхание: боже, такому Лютику совершенно нельзя верить. Это сейчас он улыбается, хохочет и говорит громко, а как они вернутся домой — сразу скатится в раздрай. Снова будет сидеть на месте и сухо плакать, глядя душераздирающе печальным взглядом куда-нибудь в никуда. Нельзя думать, что он останется таким: беззаботно смеющимся, так похожим на себя прежнего. Нельзя. Дверь за ее спиной захлопывается, и Йеннифер только сейчас вскидывает голову, понимает, что все это время в помещении витала знакомая, но сильно ослабевшая аура. Она поднимается на ноги, не сводя взгляда с выхода и прислушиваясь к себе, отслеживая, куда уходит этот человек. Лютик подходит ближе и, заметив ее решительный настрой, тоже перестает улыбаться. — Йен? Что-то случилось? — Она молча берет его за руку и выводит из таверны, Лютик лишь поспевает следом. — Ты что-то почувствовала? Скажи мне! Дверь за ними хлопает неожиданно громко, и тут Лютик резко затихает: его оглушает тот звук, что раздался из-за угла. Грохот, будто кто-то упал. Очень тяжело упал. — Там человек! — Он пытается сорваться с места, но Йеннифер держит крепко, и Лютик возмущенно оборачивается, глядя ей в глаза. В ведьмовские глаза цвета сирени. — Йен?.. Там человек… — сбавляет пыл он, и Йен, видя, что вот-вот вернется домашний, грустный и тихо страдающий Лютик, мотает головой, отключая обостренное чутье. Смотря своим обычным серьезным взглядом. — Ты уверен, что хочешь все вернуть? — спрашивает она. Говорит туманно, ничего не уточняет, да это и не нужно: лицо Лютика и так наполняется пониманием. Он оглядывается на поворот и снова смотрит отчаянно на нее — будто думает, что она решит за него. Йен отрезает: — Это не мое решение. Ты должен выбрать сам. Она отпускает его руку и Лютик полуоборачивается — смотрит буквально минуту, тянущуюся долго, словно жидкое стекло под действием силы притяжения, но в конце как бы собирается с силами: встряхивает плечами и оборачивается окончательно, идет прямо к повороту. Под конец ускоряется. Практически срывается на бег. Йен бы посмеялась, но лишь ухмыляется — не хочет момент портить. А Лютик тем временем заходит за дом и, Йеннифер уверена, тихо ахает — он привык тихо за этот месяц, привык, потому что горло болело, когда он заговаривал, не произнесший ни слова за прошедшие сутки. Чародейка встает в позу, складывает руки на груди и ждет, когда эти придурки разберутся. Совет всем ведьмакам на будущее: ханахаки пахнет отвратительно прекрасно, особенно когда в легких распускается ядовитый цветок. — Геральт… — Лютик подходит ближе, падает на колени и скидывает капюшон с его головы. Геральт кашляет и чувствует, как с уголков губ с противным ощущением стекают капли крови. Лютик смотрит на него с шоком, а он только голову откидывает на деревянную стену. — Эй, слышишь меня? Только попробуй умереть не в бою с монстром! Мне о чем баллады петь? Как ты собственной кровью среди помоев захлебнулся?! Лютик почти невесомо встряхивает его и поднимает за воротник, сажает относительно ровно к стене и смотрит в глаза, пытаясь уловить что-то. Хмурится. Геральт замечает: у Лютика под глазами мешки, а кожа бледнее, чем была раньше. Или это от света луны? Геральт не знает… — Люблю, — шепчет он хрипло, глядя в лицо Лютика, но уже не видя его. Просто смотрит — но уже находится слишком далеко, чтобы увидеть. — Люблю… тебя. Он кашляет резко, сгибаясь пополам — и на его плаще, грязном, запыленном, остается несколько желтых лепестков. Он снова откидывается на стену, и Лютик смотрит на эти лепестки, будто на что-то, что совершенно точно не должно существовать. Но почему-то существует. Он поднимает глаза на Геральта, но у того взгляд затуманенный, и Лютик решает действовать быстро — встряхивает, дожидаясь, пока ведьмак посмотрит на него хоть немного осмысленно, и говорит почти не горько: — И я тебя люблю! Жмурится и вдруг прижимается к чужим губам, целует, зарываясь пальцами в седые волосы. Ведьмак на вкус горький и немного соленый — от его цветка и от крови, которой перемазан рот изнутри. Лютик отстраняется, видя: Геральт уснул. Дыша спокойно, размеренно и не сипя, а значит, он больше не болен. Ханахаки отступила. В следующий раз Геральт просыпается в незнакомом месте. Он чувствует себя необычно хорошо: дышится свободно, горло и легкие не саднят от отвратительного чувства прорастания корней, и он просто вдыхает поглубже, расслабляясь. Он же ведьмак, из любой жопы выберется. — Ведьмаку заплатите… — внезапно раздается от двери, и Геральт буквально замирает. Широко открывает глаза и прислушивается к тихому хрипловатому голосу, который сопровождают всякие будничные звуки — хлопок двери, шаги по каменному полу, — чеканной монетой… О, Геральт, — слышится уже совсем рядом и он переводит взгляд. В руках Лютика — какая-то коробочка, возможно, с мазью, и пучок тряпиц. Он лыбится, но не улыбается — такая вот искусственная улыбка, — ты наконец-то проснулся. Как самочувствие? — Лучше, чем было, — отзывается он и, подчиняясь жесту барда, садится на кровати, позволяя тому себя ощупать и снять старые повязки — оказалось, он умудрился серьезно поранить бок, пока искал информацию о Лютике и добирался до него. Плюс шрам к его и без того израненной ведьмачьей тушке. — Сколько я… спал? Лютик накрывает рану, мягко намазанную новым слоем зеленой массы, тряпицей и, обвернув ее вокруг его груди, завязывает. Отвечает негромко, непривычно: — Две ночи. — Немного, — вырывается у ведьмака и руки Лютика замирают. Он шумно усмехается. — Ну да. Не полтора месяца. Геральта будто ударяет молния: он вспоминает, как они разошлись. Вспоминает, почему не хотел идти к Лютику, вешаться ему на шею с этой ханахаки, этой глупой влюбленностью, лишь возросшей за те полтора месяца, когда он просто искал, где Лютик может находиться. Он прямо-таки видит перед собой ту ночь, когда нашел Лютика и когда его, ведьмака, ослабленного, упавшего в кучу помоев, нашел бард. Он слышит сказанное его голосом: «И я тебя люблю!» — чувствует сладкие от вина губы на своих губах. Помнит, что сам прошептал «люблю» больше потому, что уже бредил. Засыпал. Единственная относительно спокойная смерть для ведьмака — смерть от ханахаки. Для мутанта, испокон веков считающегося бесчувственным, безжалостным, — смерть от болезни, появляющейся при самых сильных переживаниях. Геральт смог утаить от самого себя столь сильную влюбленность в Лютика — это ли не бесчувственность? Он смог прогнать того, кого любил, накричать на него и не вспоминать об этом месяц — это ли не безжалостность? Лютик молчит, смотрит немного печально, но под его глазами уже нет мешков, которые помнил с той ночи Геральт. И его щеки румяны так же, как почти два месяца назад, когда Геральт прогнал его. Ведьмак тянется своей рукой к руке Лютика и мягко сжимает ее, не чувствуя сопротивления. — Прости меня. Я хочу попробовать загладить свою вину. Ты позволишь? Лютик поднимает на него глаза и смотрит так пронизывающе, доверительно и как бы прося открыться, показать, что не врешь. Геральт смотрит в ответ и надеется, что его намерения заметны достаточно. — Да, — говорит Лютик наконец, спустя долгие минуты, — я позволю. Но Йен уговаривать сам будешь: пока она против. Он поднимается с его кровати и спокойно уходит, даже не обернувшись. Провожая его взглядом, Геральт сталкивается с прищуренными глазами стоявшей за дверями Йеннифер. Когда к ней подходит Лютик, лицо ее смягчается и она даже смеется, а потом, потрепав барда, непривычно не ответившего на смех смехом или песней, по плечу, заходит внутрь помещения, сразу складывая руки на груди. — Лютик немного неверно выразился, — начинает она, но продолжает прожигать его взглядом — так, что ведьмаку сразу становится понятно: Лютик просто не вдавался в подробности, — ты все-таки его Предназначение, но, знаешь, — она наклоняется к его лицу, смотрит так пристально, что у Геральта не только из-за Лютика в голову и не закрадывается мысль опустить взгляд ниже, — его доверие ты будешь заслуживать. Долго, муторно, заново. Тебе будет сложно, ты будешь срываться, ты не раз захочешь все бросить. Но Лютик будет в тебя верить, запомни это и иди только вперед. Геральт кивнул — он пока осознал лишь самые последние слова, но он уже решил. А он ведьмак — ведьмаки не нарушают данных слов. Йеннифер фыркает и, также со скрещенными руками, уходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Геральт обнаруживают свою, но уже чистую одежду на тумбочке рядом и до него доходит смысл остального монолога ведьмы. Если это предсказание, то оно его не радует. Впрочем, чего он мог ожидать? Он сам понимал, что сильно ранил Лютика, когда шел в таверну в тот вечер. Теперь оставалось только идти вперед.