Странствуя между мирами

там тени обоих: твоя и моя, тоскуют теперь, грусть любви затая. © анна ахматова

Они вновь познакомились в слякотном и холодном ноябре. Одного звали Сережей. Сережа имел странную фамилию Муравьев-Апостол, читал Канта и Маркса, бегло говорил на французском, недавно расстался с девушкой Аней. Сережа вообще в отношениях раньше часто бывал, но с годами все реже и реже — не те люди попадались. Он был отличником и активистом, но попадал к ректору за то, что бегал на митинги чаще, чем к себе домой. Сережа считал, что Россия заслуживает больше, чем Путина, искренне верил в новую русскую революцию, а еще был немножко алкоголиком, слишком много курил и был душой компании. Но все это не имело значения, потому что он не знал, что его судьба работает через три улицы от его дома. В тот вечер он готовился к зачету до посинения, вливая в себя больше кофе, чем позволяет Минздрав и выкуривая столько, что Минздрав нервно хватался в сторонке за голову. Но потом кофеварка булькнула, затрещала и испустила тонкую струю дыма, очевидно, таким образом показывая, что ей нужен отпуск. Долговременный. Сережа маякнул Пестелю: «Скажи, где недалеко от меня готовят хороший кофе, потому что моя кофеварка только что сдохла» Ответ прилетел быстро, и Паша отреагировал с должным сочувствием и жалостью к товарищу: «Блять, ну ты и лох» Через пару минут скинул адрес. Написал, что в этой кофейне работает его друг и потребовал пообещать, что Сережа его не обидит, потому что «тогда обижу тебя я, а переломы долго срастаются». Оказалось, друг Паши — поэт Рылеев с тонкой душевной организацией, а потому Сережа только посмеялся и пообещал никого не обижать. Когда Сережа вышел, шли крупные хлопья снега. Он улыбнулся чему-то своему, думая о том, что в ноябре снег — это чудо, закурил и поднял голову. Он тогда не знал, что именно так — спонтанно, глупо и незначаще — происходят все важные события в нашей жизни. Звякнул колокольчик. Кофейня была почти пустой, только один посетитель в углу, странная девушка в свитере размером с Австралию и короткой стрижкой. Когда Сережа зашел, она на мгновение подняла голову, просияла многозначительной улыбкой и снова уткнулась в ноутбук. Сережа подошел к стойке, чувствуя, как закрываются глаза.  — Можно что-нибудь с кофеином, на ваш выбор, — протарабанил он, сунул купюру и, даже не взглянув на бариста, сел за стол. Прикрыл глаза, откинул голову и погрузился в дремоту. А проснулся только тогда, когда перед ним поставили стаканчик:  — На свой вкус делал, — Сережа поднял голову и встретился с парнем глазами. Улыбка. Солнечная, как лампочка. И глаза теплые. И кудряшки медовые, растрепанные. Свитер бежевый, великоватый немного этому тонкому мальчишке. Сережа, не отрывая взгляда, кивнул, хлебнул кофе и сморщился. Блять, слишком.  — Что такое? — переполошился очаровательный бариста. — Простите, я сейчас же переделаю, вы просто сказали «на свой выбор», вот я и сделал, как себе, извините, пожалуйста… Сережа остановил этот поток слов движением руки и улыбнулся. Давно он не был в таком восторге от окружающих людей. – Все в порядке, я просто обычно пью черный кофе без сахара. Максимум — с медом. Молоко вообще в кофе не признаю, но, знаешь, всегда было интересно посмотреть на того, кто пьет такое молочно-сиропное недоразумение, — дернул углом губ. — А кофе с апельсиновым соком вы делаете? Парень подумал.  — Недавно убрали из меню, — извиняющимся тоном сказал он. — Но я сделаю. За мой счет. И унесся, не успел ему Сережа и слова сказать. А Сережа не мог убрать улыбку с губ. Чудо, а не мальчишка. Еще раз на пробу отхлебнул напитка, и его передернуло — блять, да это латте. Да еще и с сиропом. С ореховым? С карамельным? Господи, кто пьет настолько сладкое — эту бурду и кофе назвать-то язык не поворачивался. Ну, теперь он точно знает, кто. Друг Пестеля оказался на удивление милым и забавным. И Сережа подумал, что правильно Паша предупреждал о том, что не стоит этого мальчика обижать — теперь Сережа и сам бы переломал обидчику пару костей. Мальчишка примчался минут через пять и поставил перед Сережей стаканчик.  — С апельсиновым соком, — улыбнулся смущенно, и Сереже захотелось зарыться пальцами в его густые кудрявые волосы.  — Спасибо, — кивает. — Это же ты Рылеев, да? А зовут тебя как? Парень несколько раз удивленно моргает, хлопает длинными ресницами, а потом вдруг заливается смехом.  — Нет, Рылеев — мой сменщик, он только на следующей неделе будет, он заболел. Сережа чувствует, что где-то проебался.  — А ты кто? — спрашивает по-тупому.  — Миша, — парень протягивает узкую, тонкую ладонь, и Сережа пожимает ее.  — Сергей. Приятно, — не врет. Допивает свой кофе и уходит, не позволяя себе обернуться. Сереже несколько раз разбивали сердце, поэтому он считает, что глупо бросаться на первого встречного. Миша же смотрит Сереже вслед и чувствует, как внутри что-то сжимается. Он пишет Рылееву: «Кондраш, я, кажется, влюбился» Рылеев присылает ему долгую тираду о том, как это глупо. Но Миша знает, что Кондратий на самом деле так не думает. Потому что любой, даже самый черствый человек нуждается в любви. Сережа ходит на пары изо дня в день, смеется с Пестелем и Трубецким. Учит до посинения. С девушками флиртует, красивыми и вроде как умными. А по ночам ему снятся заплаканные — почему-то — теплые карие глаза, отчаянные прикосновения и нежное, печальное «Сережа». Просыпается он с мыслями, что это бред какой-то, спать надо больше, но мыслями возвращается обратно в ту маленькую кофейню, где на стенах старые плакаты и пластинки. Сереже чего-то не хватает, но он никак не поймет, чего. И это незнание делает его жизнь тусклой и плоской, как картинки, отпечатанные на старом принтере. А в конце недели Паша хватает Сережу за руку и, аргументируя тем, что «нам срочно нужен кофеин», тащит Сережу в эту самую кофейню. А на смене снова Миша. Мальчишка с тонкими пальцами и солнечной улыбкой, похожей на букет подсолнухов и рыжие мандарины.  — Здарова, Бестужев, один американо и..? — полувопросительно оборачивается к Муравьеву Пестель и — о ужас — замечает, что Сережа застыл.  — Кофе с апельсиновым соком? — подсказывает Миша и улыбается. Сереже кажется, что он от этой улыбки немного слепнет.  — Да… — выдает потеряно, а потом спрашивает. — Так вы знакомы?  — Конечно, нас Рылеев познакомил. А я вот удивлен, что вы знакомы, — ехидно тянет Паша. — Подожди, Мишель, так ты об этом Сереже Рылееву все уши прожужжал? Миша медленно покрывается багряным румянцем, а Сережа смотрит уже совсем иначе — хитро и тепло.  — Значит, все уши прожужжал, — с интересом уточняет, в упор глядя на смущенного мальчишку.  — Ага, — Пестелю явно очень весело. — Рылеев уже заебался слушать про «темные большие глаза» и «глубокий голос». Миша приобретает все большее сходство с помидором. А потом случается нечто странное. Он бросает смущенное и короткое «извините» и, прямо в фартуке, только куртку накинув, выбегает на улицу. Сережа провожает его огромными глазами. Потом смотрит на Пестеля.  — Хули ты встал, за ним беги, — как обычно, не особо стесняясь в выражениях, хмыкает Паша и делает рукой прогоняющий жест. Сережа глубоко вздыхает и бежит. Миша находится в подворотне, где нервно курит, сжимая сигарету дрожащими от холода пальцами. Пару секунд Сережа наблюдает за этим действом, а потом закуривает свою собственную сигарету и подходит ближе.  — Ты не сделал мне кофе, — улыбается, видя, как вздрагивает мальчишка от его голоса.  — Простите, — едва слышно говорит Миша, а Сережа только устало жмурится. Подходит ближе, берет озябшие руки, вынимает сигарету и дышит на хрупкие длинные пальцы.  — Куплю тебе перчатки, — обещает он. Смотрит в чужое лицо, видит, как расширяются зрачки в теплых глазах. Прижимает мальчишку к стене и приближает губы к губам, но не целует. Ждет, пока Миша сам что-нибудь для себя решит.  — Ты зачем это делаешь? — голос у Миши становится выше и срывается предательски.  — Хмм, ну давай подумаем, — издевательски тянет Сережа и смеется. — А тебе в голову не приходило, что ты мне тоже мог понравиться? Судя по потерянному лицу напротив, такого развития событий Миша не ожидал. Но зато смелости ему теперь не занимать. Он впечатывается в Сережины губы с такой решимостью, что Сережа даже охает под этим напором, но тут же берет инициативу на себя. Губы у Миши мягкие и сухие, и Муравьев целует его упоенно, горячо. На вкус Миша как тот самый ужаснейший латте с карамелью или лесным орехом, но Сереже, на удивление, нравится. А еще от Миши пахнет сигаретами и рыжими мандаринами и, совсем немного, счастьем. Сережа улыбается в поцелуй, прижимает мальчика к себе крепче, зарывается пальцами в кудри на затылке, тянет, обнажая шею. Миша в губы Муравьева тихонько стонет, ладони его скользят на бедра Сереже и тому остаётся только удивляться чужой наглости — пять минут назад сбегал, смущенный и краснеющий, а теперь уже раздевать готов прямо здесь, паршивец. Пестель в кофейне сдерживает кровожадную улыбку, посматривая на время, объясняет всем посетителям, что бариста чувствует себя неважно, извините, кофейня закрыта на небольшой перерыв, переглядывается с девушкой в углу, которая понимающе и проказливо подмигивает. Девушка кутается в свой свитер и что-то продолжает печатать на ноутбуке. Что-то историческое. Кажется, про декабристов.

***

Миша сразу становится неотъемлемой частью жизни Сережи. Учится Миша на журфаке, бодро лепечет на французском, любит классическую литературу, кофе с молоком и сахаром, шампанское, сигареты с ментолом и — самую малость — Сережу. Пестель гогочет над ними, очень громко и не очень вежливо, Трубецкой машет рукой и углубляется в древнегреческий, Рылеев восхищается. А Сережа пытается привыкнуть, что теперь ему есть к кому спешить. И есть, кого ждать. И что есть, кого с работы дожидаться, потому что Миша приехал из деревни, название которой никак не может запомнить Сережа, и в питерском метро не разбирается от слова совсем. В такие дни Миша засыпает на плече Сережи, и будит его тихий шепот в ухо «родной, приехали». Сережа с такой легкостью выпускает из себя те нежные слова, на которые так скуп был в отношениях с Аней. Странно, ведь Аню он знал дольше, чувства к ней, казалось, были крепче, а оберегать, заботиться и любить хотелось только Мишу. Ночи были темными и постыдными, но удивительно приятными. На вкус как черный кофе, сигаретный дым и мандарины. Сережа раздевал Мишу сам — сначала свитер стянуть, потом, по одной пуговице, расстегнуть рубашку, потом стянуть джинсы с узких бедер. Брал на своей смятой кровати медленно и нежно, не признавая никаких табу в постели, делал хорошо и пальцами, и языком, ловя полузадушенные сладкие стоны, наблюдая, как Миша прикрывает свои замечательные глаза, как девичьи ресницы трепещут, как выгибается в руках, и Сережа чувствовал, как сердце переполняет что-то тёплое и щемящее, и тогда он с удивительной для себя осторожностью жарко шептал, что он здесь, что он сделает правильно, что Мишель очень красивый, что он навсегда-навсегда его, Сережин. Третьего января Сереже снится, что вокруг снег. Что они вдвоем идут куда-то, а за ними шагают люди. И что Миша окликает его испуганно и тихо «Сережа…», а Сережа и обернуться не может. Ему снится, что они оба — в каменном мешке. Что цепляются друг за друга будто перед смертью, что Сережа стирает с бледных мальчишеских щек горькие слезы, целует соленые искусанные губы, прижимается лбом ко лбу, шепчет торопливо, как в бреду: «я найду тебя, Мишель, верь мне, найду обязательно, ты не останешься один, я отыщу тебя в любой из жизней, верь мне, любовь моя». А Миша тычется в губами в губы, как слепой котенок, пальцы стискивает на плечах Сережи, твердит о любви. Снятся веревка и помост. Снится последний взгляд, который сердце пронзает хуже штыка. Откуда Сережа знает, как штык ощущается в теле? Он не помнит. Зато ему снятся чужие кудри, пахнущие травой и весной. Весной, которую они не дожили. Снится, как веревка обрывается, снится небо — голубое и чистое, и дергающиеся ноги Мишеля. Просыпается Сережа с криком. Чувствует на своих щеках тонкие, легкие пальцы, успокаивающий шепот. Миша склоняется над ним — целует осторожно, спрашивает, что стряслось, а Сережа ему ответить толком не может, только дышит тяжело и шумно, держит Мишу за плечи. И вдруг чувствует, как по щекам начинают катиться горькие слезы, а голова вдруг взрывается от тысячи воспоминаний, от сотни мыслей, от событий и слов. Слезы льются сами, будто дождались своего часа. Сережа еще не знает, что это те слезы, что жили в нем долгие две сотни лет.  — Мишель, — шепчет. Лицо Миши над ним — такое родное, такое любимое — Сережа наконец-таки понял, почему его потянуло к этому мальчишке сразу, как он его увидел. Потому что они были предназначены друг другу, потому что Сережа дал клятву, и эта клятва наконец-то исполнена. Сережа берет в свою ладонь чужие тонкие пальцы, прижимает их к своей мокрой от слез щеке. Целует нежно и горько, потому что Миша заслужил это за столько лет ожидания.  — Мишель, — говорит и чувствует, как жизнь начинает пульсировать под теплыми пальцами. — Я ведь обещал, что найду тебя, моя любовь.