чувствовать — быть

***

репетиция — остатки эмоций

***

      Михаил всегда считал, что человек либо чувствует слишком много, либо не чувствует ничего, — только леденящую душу пустоту глубокой ямы с червями, поедающими сердце. Но к счастью, господ таких он не встречал: повезло. Ему вообще везёт несказанно, если честно.       Повезло слепым быть до невзрачных людей, мажущих слизью своего гадкого притворства по щекам Божьим. Уметь свой стержень не ломать о пустых — искусство, и Бестужев-Рюмин им владел искусно, как художник кистью и поэт пером, музыкант ключом скрипичным. Родиться русским сердцем и душой французом дорого стоит, а он таков.       И с Сережей ему повезло.       Повезло, что принял в общество, принял в жизнь, пустил в неё и окрасил черно-белое полотно бесконечных минут алыми красками. Сергей для Бестужева всегда был путеводной звездой, свет одному ему предназначался — блестел в глазах и птицей вольной бился о ребра; научил Михаила дышать свободой и слишком много чувствовать тоже научил.       Горячее (тысячи людей за спиной, огонь и пушки, поцелуи случайные в шею) и холодное (власть Царская, касания в толпе, шепот демонический) смешать в одно возможно только рядом с Муравьевым-Апостолом, быть в его благословении честь для Михаила, и он вечно будет благодарен другу своему сердечному, товарищу его.       Плечом к плечу несколько лет, не отходя друг от друга ни на шаг, учились вместе чувствовать и любить жизнь, не делить на плохое и хорошее, быть свободными и освобождать других.       Михаил считал, что Сергей чувствует слишком много, а он сам — не чувствует ничего, пока не стал ловить взгляды ромашковые на своих кудрях и щеки пылающие в руках своих холодных вечно, прятать пальцы тонкие на шее Муравьева, грехам потаённым поддаваясь.       «Грешно, Мишель, грешно» — раз за разом шептал Муравьев, а сам минуту вспышки торопил, проваливаясь в забвения океан, чувствам всецело отдаваясь. Как вышло так? Ответа нет и не последовало бы никогда, не нужен он, ведь сливаясь в одно и сердце бьется на двоих, и человек, так сказать, один составляется. Но как, сошлись то как они? Казалось бы, не быть таковому никогда, где видано: зеленый прапорщик да видавший виды подполковник, но фатум движет всеми нами.       И вот сейчас Бестужев-Рюмин, сидя на земляном полу, в котором позже яма с червями разъедающими появится, спиной к стене холодной прислонившись, зная, что там, лишь только бы разбить, сломать и переставить, твой человек с бездной внутри, познать которую до краев невозможно. Если бы Миша только мог Сереже своему драгоценному подарить счастье и даровать жизнь, он бы сделал это ценой своей жизни, вот только она уже ничего не стоит. Убедить вышестоящих в невиновности Муравьева Михаилу не удалось, несмотря на все слова о пылком нраве своём да о том, что это он Сергея во все преступное ввергнул. Друга своего удостоверить тоже не вышло, так хотя бы себя.       — Сереж… Сережа? — не ждав ответа, Бестужев выдохнул и улыбнулся, но ком слишком больших чувств уже подкатился к горлу, как ядро к пушке, лишь только искра нужна. — Что там, дальше? Пустота? — по обыкновению своему спросил Бестужев-Рюмин на французском, глаза поднимая к небу, словно можно его было заметить в заключении.       — Душа бессмертна, друг мой. А ваша душа чиста, незапятнана, она в памяти родных Ваших останется. — Помедлив хрипло ответил из соседней камеры Муравьев. — Вы простите меня, что обрек Вас на погибель, вернись я в день нашего знакомства обошел бы я Вас стороной ради Вашего же счастия.       — Неужели Вы, Сережа, не рады моему появлению в жизни Вашей? — сквозь слезы отчаяния спросил Михаил, роняя остатки чести куда-то под ноги себе.       — Друг мой, я благодарю судьбу за Ваше присутствие в моей жизни, единственная радость ее — Вы, улыбка солнечная Ваша. Минуты прелести с Вами были, мой Ангел… — речь стихла и скрылась за всхлипываниями совсем юного Бестужева, жаждущего жизни, не распробывающего ее ни на долю. — Помолитесь, друг мой, за себя, за Всех нас помолитесь.       На востоке встает солнце, а минуты тают на глазах. Рассвет золотом окрашивает без того светлые волосы совсем юного преступника Бестужева-Рюмина.       И вот уже мешок надет на Каховского, секунды до вечной бесконечности. В голове Михаила проносится тысячи моментов и все они с Муравьёвым-Апостолом связаны неразрывно. Ветер предательски свободно играет в волосах. Последний взгляд свой Бестужев дарит Сергею, скользит по подбородку, вверх по скулам, глаза в глаза, назад на зацелованные губы. На душе спокойно, слезы выплаканы до последней капли, вот только где-то внутри носится ураган и кричит болью, разрывая: «я хочу чувствовать тебя, жизнь! я хочу чувствовать тебя!».       Михаилу хочется запомнить каждую морщинку на лице Сергея и верить, что где-то там они встретятся. Время истекло, пора прощаться. И прощанием стал лишь стеклянный взгляд, заменивший воздух.       Миша жмурится: не от слез, а чтобы образ друга драгоценного навсегда запечатлеть. Пусть самое прекрасное в жизни будет последним, что он видел.       Тьма и странное: «нам надо бороться!» — шепот в голове Бестужева заставляет его подумать о возможном спасении, но только неразборчивые слова какого-то чужого превращаются в родной голос Сергея. Жить значит чувствовать, а жить можно и в другом мире, и Миша понимает это, и есть ещё секунды.       «Ведь можно разжечь остатки эмоций!» — голос в голове теряется в барабанной дроби, растворяясь в последнем и самом желанном глотке воздуха.       «И греть!» — Бестужев еще чувствует, как последние хрипы вырываются из его горла, тело уже не слушается и…       Чувствовать — быть.