Dispel my nightmares

Люди говорят, у ведьмаков нет чувств. Люди никогда ещё так сильно не ошибались. Многие считают их машинами, для которых убить — щёлкнуть пальцами, будто это уже настолько вошло в их привычный образ жизни, что стало сравнимо с банальным умыться или почистить зубы. Глупо считать, что к крови когда-нибудь можно привыкнуть. И было бы непростительным упущением думать, что ведьмаки не страдают от кошмаров. Не страдает от них лишь тот, кто не переживает их в жизни. Геральт бесшумно распахивает глаза посреди ночи и медленно выдыхает. Сон — необходимость и великое благо при его образе жизни, но также это и его вечное проклятие. Они постоянно преследуют его в кошмарах. Все те, кого он убил, те, кого он не смог спасти, все те, кого он боится потерять. Неизбежно. Он знает, это лишь игра разгоряченного разума, но дыхание неумолимо сбивается, пульс учащается. К этому невозможно привыкнуть. Он делает глубокий вдох. Тихо. Главное — не разбудить. Где-то в темноте, в другом конце комнаты, которую они сняли за гроши, Лютик спит, смешно зарывшись носом в тонкое одеяло. Он не должен знать о его слабости. Никто не должен знать. Так думает Геральт, с трудом закрывая глаза, не подозревая, что бард слишком хорошо его чувствует, чтобы не заметить. Когда посреди ночи опять раздаётся судорожный вздох, Лютик не выдерживает. Это происходит практически на регулярной основе, и приносит барду почти физическую боль. Он не видит Геральта в темноте ночи, почти не слышит его дыхания, но он чувствует. Чувствует чужой страх, сжимающий почему-то и его, Лютика, сердце холодными щупальцами, напряжение, делающее воздух густым и вязким, и не может этого перенести. Он знает, что Геральт ненавидит показывать себя человеком и никогда не позволит себе помочь, но Лютик решает рискнуть. Лютня лежит совсем рядом, дотянуться до неё — пару секунд. Тонкие изящные пальцы несмело, на пробу пробегаются по струнам, и в темноте раздаются тихие переливы. Он наигрывает какой-то простенький перебор, а сам думает, как быстро в него что-то полетит, и насколько тяжёлым будет это что-то. Но Геральт никак не реагирует, и Лютик смелеет. Он устраивается поудобнее и нежно перебирает струны, сам не понимая, что собирается вложить в мелодию, но, несомненно, — что-то очень важное. Геральт замирает, когда слышит звуки лютни. Он прекрасно знает, что ещё несколько часов назад Лютик крепко спал, и насколько бы ни была непредсказуемой творческая душа его барда, вряд ли ему бы пришло в голову просто так начать играть посреди ночи. Хотя Геральту бы хотелось, чтобы у Лютика всего лишь что-то переклинило в голове, и он просто сочинял новую балладу в приливе вдохновения. Но здравый смысл говорил, что это не так. И он злился. На себя, конечно, — не на Лютика. На свою беспомощность и неумение избавиться от эмоций. Злился. Но ничего не говорил. Странно, но какая-то часть ведьмака хотела, чтобы бард продолжал свою незатейливую мелодию. Присутствие Лютика всегда успокаивало, а мотивы его лютни расслабляли, Геральт никогда не признается, но ему всегда нравилась игра барда. Он и сам был из тех, один чей взгляд заставит приятное тепло разлиться по сердцу. Да, Лютик был раздражающим, неугомонным, болтливым, порой его хотелось убить, но одновременно с тем ничто так не успокаивало Геральта, как одно лишь ощущение этого невозможного человека рядом. Лютик не просто играл, он вкладывал в мелодию душу, он пытался поделиться частичкой себя с тем, кто, по собственному же мнению, этого не заслуживал. И у барда это, несомненно, получалось. Его поддержка чувствовалась практически на физическом уровне, и это вызывало у Геральта самые противоречивые эмоции. Он спорил сам с собой, метался в сомнениях, но, удивительно для самого себя, засыпал. В подобные ночи кошмары ему больше не снились. Лютик ничего не спрашивал с утра, никак не комментировал то, что было ночью, он в принципе вёл себя, будто ничего и не было, и Геральт был ему за это благодарен. Имеющий привычку комментировать всё подряд бард никогда не спрашивал о кошмарах Геральта, лишь по ночам ласково касался струн лютни, чувствуя, как становится спокойнее чужое дыхание от её тихих звуков. Они никогда это не обсуждали. Не стали обсуждать и тогда… Это был трудный день для них обоих. Один из тех, когда бард был непривычно молчалив, что было верным признаком его истощённости. Однако усталость самого ведьмака не помешала ему проснуться посреди ночи от жутко реалистичной картинки, преподнесенной ему подсознанием. Тихая мелодия не заставила себя долго ждать, и Геральт ощутил несвойственное ему чувство вины. Он осознавал, насколько вымотан был бард, но вместо того, чтобы отсыпаться, он терзал свой инструмент в неизменно альтруистическом желании помочь. Лютик, сам того не осознавая, слишком много для него сделал, чтобы Геральт мог это так оставить. — Перестань, — хрипло произнёс он и поморщился от того, как грубо это прозвучало. Разговоры явно не были его сильной стороной, — ты устал, — добавил он уже мягче, — не вздумай говорить, что это не так, — Лютик молчал, молчала и его лютня, и это заставляло Геральта чувствовать себя некомфортно, — ложись спать, — неуверенно пробормотал он, заполняя тишину. Бард молчал, и это начинало пугать. Геральт действительно не был силён в разговорах и никогда не мог верно выразить свою мысль, особенно если это касалось заботы о ком-то. Но Лютик не был бы Лютиком, если бы не понимал его с полуслова, с одного только задумчивого «Хм». Тишину прорезал тихий голос, когда Геральт решил, что он уже не заговорит: — В таком случае я мог бы просто лечь поближе, — он выдержал паузу, — ничего такого, просто обычно становится легче, когда кто-то рядом, — вновь задумчивая тишина, — мне в детстве помогало… Геральт молчал, что было неудивительно. Лютик расценил его безмолвие как позволение. У противоположной стены раздался шорох, и пару секунд спустя рядом прогнулся матрас, послышалось чужое дыхание. — Спокойной ночи, — невозмутимо произнёс Лютик. Геральт не думал, что под «я мог бы лечь поближе» подразумевалось настолько ближе, но это же Лютик, чему тут удивляться? К тому же его присутствие рядом ощущалось донельзя правильно. От барда веяло приятным и очень живым теплом, он сам был воплощением уюта. И кто бы мог подумать, что когда-нибудь Геральт будет нуждаться в чём-то подобном? Дыхание Лютика расслабляло, его запястье, слегка касающееся плеча ведьмака — что на такой узкой кровати было неизбежно — успокаивало. Глаза Геральта закрылись сами собой. Больше лютня не играла по ночам, да и кошмары мучили ведьмака гораздо реже, но нет, они не обсуждали это. Да и что тут обсуждать, когда всё понятно и без слов?