Грёбанная ромашка

      Это нелепо. Этого не может быть. Как? За что? За какие мои грехи?! Я знаю, что совершенно не хороший человек, толком даже не человек, монстр, Мясник из Блавикена, бла-бла-бла, но почему меня карают именно так? Зараза! Суровый ведьмак харкает цветочками и скоро подохнет от этого из-за того, что влюбился в какого-то мальчугана, бред! Какого хрена регенерация не работает? Не распространяется на внутренние органы или что?! Ещё и эта влюблённость! Не могут ведьмаки испытывать чувства, особенно подобные. Нелепость, чистой воды нелепость!

***

      Всё началось так глупо, по-идиотски. Я просто решил отдохнуть в таверне, чтобы после снова отправиться в путь. Но все мысли заняла эта идиотская песенка то ли прохожего, то ли местного барда, все никак не успокающегося. Наверное, мальчишка популярен, раз его песенки так оседают в голове, прилипая как банный лист. Что ж, к моему огромному сожалению, этот наглый олух, смотрящий на меня с таким огромным восхищением и благоговением, и говорящий обо мне абсолютно так же, прилип не хуже этого самого листа, чтобы писать баллады о моих подвигах… Кажется мне, что теперь добрая половина из них будут направлены на спасение его тощей задницы.       Никогда в своей жизни я не был настолько прав. Лютик притягивал к себе абсолютно все неприятности этого мира, начиная от мужей тех дам, по кроватям которых он скакал как какой-то горный козёл, и заканчивая теми монстрами, которых он находил совершенно случайно, путешествуя вместе со мной. Но при этом он оставался абсолютно беспечным красавчиком с огромными синими глазами, в которые смотреть я не могу, в их бездонных омутах можно утонуть, с этой ангельски светлой мордашкой… Стоп, это бред, о чем я только думаю?! Это же Лютик!

***

      Первый лепесток не заставляет себя долго ждать. Кашель мой, конечно, проявляется не в первый раз, но сегодня я впервые вместе с кровью выхаркал ещё и лепесток. Белый лепесток идиотской ромашки. Это шутка?! Одна травница как-то говорила, что ромашка это символ невинности. Вопрос про шутку никуда не пропадает и становится лишь весомее. Это ж кто из нас невинен? Я — убийца, зарабатывающий этим на жизнь и явно не раз за эту самую жизнь пользовавшийся услугами проституток, или этот заядлый бабник с подвешеным языком? Но, справедливости ради, выглядит этот гуляка как ангелочек, такое миловидное невинное личико, нелепое тельце, к моему удивлению выдерживающее долгие «прогулки» рядом с Плотвой, этот голос, ооо, его голос! Все бы сделал и отдал ради того, чтобы он заткнулся хоть на пару чертовых минут! Но с другой стороны, хотелось слышать его рядом постоянно, чтобы быть уверенным, что с ним все в порядке, что он рядом. Ещё одна бредовая мысль в копилку бредовых мыслей. Не могу я быть влюблен! Это невозможно!       А кашель уже тут как тут, снова изводит меня.       — Геральт, ты случайно не заболел? Я думал, у вас, ведьмаков, идеальное здоровье, даже сложно поверить, что ты заболел, — В его голосе слышится волнение. Неужели всё выглядит так плохо?       — У нас иммунитет к большинству болезней, но не ко всем, — коротко, ясно, по делу, иначе я сейчас снова сорвусь на этот гребаный кашель.       — Может тебе нужно к лекарю? Будет плохо, если тебя скосит болезнь, как люди тогда справятся с чудовищами? Как я буду без тебя? — О этот взгляд, взволнованный, достающий до самых костей, эти вздернутые вверх бровки. Волнуется, за меня. Я скоро свихнусь. Но нет, я не влюблен, это невозможно!

***

      Зараза. Все же я влюблен в этого звонкоголосого, смазливого, ладно сложенного парня, который все продолжает увиваться за юбками. От этого становится все хреновее с каждым его побегом в кровать очередной прекрасной дамы. А мне уже давно хочется просто сдохнуть. Сдерживать кашель до рвотных позывов, схаркивая в итоге сгустки чёртовых цветов с кровью размером с собственный кулак, постоянно озираться, чтобы никто даже краем глаза не увидел, что суровый ведьмак кашляет лепестками идиотских ромашек, я устал от всего этого. Говорят, что эта болезнь лечится простой взаимностью. Ага, все прям так просто, когда ты влюблен в человека своего же пола. Мне то вряд ли кто-то сможет хоть что-то сделать, а этот малохольный бард явно пострадает, если хоть кто-то прознает, что он содомит. Но в любом случае я спешу, вряд ли он вообще примет эти… чувства.       Но горячая ванна после особенно кровавого убийства очередного монстра заставляет меня, мои мысли и лёгкие немного успокоиться. Ровно до того момента, пока на помощь в банных процедурах не пришёл мой Лютик. Да, да, я считаю его своим, хочу хоть немного порадовать себя перед смертью тем, что у меня есть такой тёплый и мягкий Лютик. Спать рядом и на одной кровати нам уже приходилось, поэтому я знаю и то, что он мягкий, и то, что даже во сне он продолжает бормотать всякую ересь своими нежными розовыми губами, которых я мечтаю хотя бы просто коснуться…       Но поток моих мыслей прерывает очередной кашель, который приходится достаточно к месту. Продолжи я думать о теле барда, и стояк мой от его глаз точно не укрылся бы.       — Может все же стоит сходить к лекарю или травнице? Я же за тебя волнуюсь, — тихо пробурчал он, выливая на меня очередное ведро горячей воды с ромашкой. Что ж, мне это на руку, могу не волноваться, что он увидит уже вовсю вылетающие из моей глотки лепестки.       — Не поможет, само пройдёт, — только и успеваю сказать, заходясь в очередном приступе кашля. А этот куда более болезненный, чем все предыдущие, лёгкие раздирает так, будто я вдохнул горячий песок, ещё и лепестки вылетают непрекращая. Вот потеха будет, если именно сейчас я и сдохну, голый и в воде, смешанной с ненавистной уже мне ромашкой и кишками чудовища.       — Геральт? Геральт! Ты явно не в порядке! — В его голосе слышится паника, видимо, все действительно выглядит ужасно, раз Лютик звучит так, будто чудовище увидел.       Кашель не заканчивается, даже не даёт мне нормально вздохнуть. Я поднимаю глаза и вижу перед собой шокированно-испуганное лицо барда. Все такое же красивое и обожаемое мной. Это не то, что я хотел видеть перед смертью, по крайней мере, не это выражение лица возлюбленного.       — Геральт… Это цветы? Ты из-за этого кашляешь? Почему не сказал раньше? Мы бы нашли эту девушку, я уверен, она бы ответила тебе взаимностью!       Я чувствую его руки на своих плечах, нежные ладони, мозолистые и крепкие из-за игры на лютне пальцы. Как хочется прижать эти руки к своим щекам, покрыть их поцелуями и никогда не отпускать. Ну, я сделал именно так, терять то нечего. Так тепло и хорошо, боль не утихает, но отступает дальше, на второй план. Сейчас только мягкие, чуть дрожащие ладони под моими руками на моих щеках. Глаза почти закрываются, дышать тяжело, практически невозможно, видимо, вот она и смерть. Слова, давно сложившиеся в моей голове, вылетают сами собой.       — Люблю тебя… — Новый приступ кашля, цветы уже вовсю лезут за пределы моего организма, кровь течёт с края рта, я чувствую эту горячую струю.       Смерть должна прийти сейчас же, не хочу слышать о том, какой я отвратительный, не от него, не от этого нелепого барда, которого люблю всем сердцем. Ну же, смерть, вперёд, забери меня уже, чувствовать, как он отдергивает руки от моего лица я тоже не желаю.       Стоп. Почему ничего не происходит? Не понимаю. Боль в легких утихла, значит я уже умер? Это так работает? Я открываю глаза, а передо мной все тот же Лютик, почти плачущий, но улыбающийся, который теперь уже сам прижимает ладони к моим щекам и одними губами шепчет, что я идиот.       — Сам идиот, — тихо бурчу, морщась от ощущения ромашек во рту. Вынужден снова откашляться, но это не приносит никакой боли, и ромашки вылетают уж слишком легко и со стеблями. Не понимаю.       — Нет, ты, ты идиот. Просто кретин! Почему молчал? Ты… Ты! Ты невозможен, Геральт из, мать его, Ривии!       Я даже не успеваю осознать, что происходит, когда Лютик поднимает моё лицо, все также обнимая его ладонями, и крепко целует. Боги, это лучшее, что было со мной в этой гребаной жизни. Губы парня такие тёплые, почти горячие, мягкие и нежные, а ощущения от них круче, чем я себе представлял. Подаюсь вперёд, чтобы он не перегибался так сильно через бортик лохани, а заодно и углубляю поцелуй, кладя руку на его затылок и не давая шанса отстраниться, но, кажется, он и не против совсем. О, мой мальчик такой нежный, а язык его действительно хорошо подвешен, целуется он крышесносно, теперь я понимаю, почему все женщины так легко поддавались ему.       Но сейчас главное лишь то, что я хочу его, хочу всего и без остатка, покрыть поцелуями каждую клеточку его тела, наверняка оно так же прекрасно, как и лицо. А потому, все же разорвав этот горячий и нежный поцелуй, я поднимаюсь и вылезаю из воды, ловя взгляд Лютика сначала на своей груди, а потом и на стоящем члене. Мелко вздрагивает, резко отводя взгляд и немного краснея.       — Юлиан… Хочу тебя, — голос немного подводит, скатываясь на рык. Как бы не напугать этого милого барда. Хотя о чем я, это же Лютик, у него, кажется, совершенно отсутствует инстинкт самосохранения. И я снова прав, потому что через мгновение он уже крепко прижимается ко мне, обнимая за шею.       — Я весь твой… И я тоже люблю тебя, — он шепчет чуть дрожащим голосом, но я все слышу более чем отчётливо. А ещё чувствую, откуда эта дрожь. Да он тоже возбужден, упирается в моё бедро своим возбуждением.       Медлить больше нет никакого желания и смысла, а потому я подхватываю его под крепкую задницу и несу к кровати, снова втягивая в поцелуй. Всё же прогулки следом за Плотвой идут ему на пользу, мышцы крепкие, упругие и так хорошо и правильно лежат в моих руках, будто были созданы специально для меня. Немного неаккуратно опускаю его на кровать, не разрывая поцелуя, но думаю его это не сильно заботит, от моих прикосновений этот болтун начал стонать. Снова разрываю поцелуй и всеми силами стараюсь сдерживаться, пока раздеваю размякшего на кровати барда, а он бессвязно что-то бормочет.       Как только он остаётся без одежды, сразу же припадаю к его шее, такой мягкой и чуть солёной из-за выступившего пота. Он выгибается, протяжно стонет и запрокидывает голову, запуская руки в мои волосы и сжимая их. Такой страстный мальчик, с каждой секундой хочется его все больше и больше, а потому с шеи спускаюсь ниже, поцелуями прокладывая дорожку по груди, покрытой короткими волосками, до притягательного розового соска, обхватывая его губами. Сверху срывается протяжный стон, а по телу подо мной проходит мелкая дрожь. Обласкав обе жемчужинки сосков под громкий аккомпанемент мелодичных стонов Лютика, выпрямляюсь, осматривая своего разгоряченного любовника. Он просто прекрасен, весь раскрасневшийся, растрепанный, смотрящий на меня полуприкрытыми глазами, с дрожащими ресницами и так похабно припухшими губами.       — Ты выглядишь так развратно, — подхватываю одну ногу парня и припадаю губами ко внутренней стороне крепкого бедра, немного прикусывая.       С губ этого развратника слетает такой пошлый стон, который я никогда не слышал из уст ни одной женщины. Если бы я мог возбудиться сильнее, то возбудился бы. Но я и так на пределе, поэтому снова срываюсь на рык, продолжая покусывать притягательное бедро, спускаясь все ниже, пока эта егоза елозит и продолжает свои бормотания вперемешку со стонами.       — Ох, Геральт! Так хорошо… Укусы… Так приятно! — Удивительно, как он может до сих пор что-то болтать, сейчас я хочу слышать от него только стоны, может ещё своё имя, когда он зовет меня таким тоном, то это распаляет ещё сильнее.       Спустившись до прелестных округлых ягодиц, даже не задумываясь, развожу их в стороны и касаюсь языком сжатого колечка мышц. Ягодицы и бедра мигом напрягаются, трясущиеся руки сжимаются в моих волосах, пытаясь оттянуть от этой прекрасной части тела.       — Стой! Ч-что творишь?! М-масло… — Лепечет и заикается как испуганный малыш.       — Заткнись, я наслаждаюсь, — большего этому неугомонному балаболу знать не нужно было, пусть лежит и получает удовольствие, ведь вон как дрожит от возбуждения, а дырочка то даже расслабилась немного. Хороший, вкусный мальчик.       Вылизав его как следует и явно почти доведя до пика, поднимаюсь с кровати и хватаю первую попавшуюся склянку. Ромашковый бальзам. Меня теперь этот цветок преследовать будет? Но это не важно. Важно то, что член, смазанный бальзамом, явно войдёт легче, хотя и ненамного.       — Ах… А он войдет? Такой… Вааау, — Лютик, кажется, от наслаждения немного с ума уже сходит и, по всей видимости, хочет загипнотизировать мой член, настолько он сосредоточен на том, как я смазываю его пресловутой ромашкой.       — Расслабься, — выходит слишком резко, но в извинение я наклоняюсь и целую припухшие покрасневшие губы, приставляя крупную головку к влажному, сжимающемуся анусу и чуть надавливаю, совсем немного проникая внутрь.       Юлиан распахивает глаза, в которых отчётливо видна боль. Аргх, возможно, надо было потратить побольше времени на его подготовку, но мы оба были на пределе, его даже начали пробирать судороги. В следующий раз я обязательно заглажу свою вину, потратив столько времени, сколько потребуется, а сейчас постараюсь причинить как можно меньше вреда, поэтому совсем не тороплюсь входить, давая своему барду возможность привыкнуть чуть ли не к каждому миллиметру своего органа. Он болезненно морщится и шипит, покусывая губы и крепко сжимая мои плечи. Покрываю шею и плечи короткими поцелуями и лёгкими укусами, чтобы отвлечь от боли, параллельно поглаживая его начавший опадать член, давя на дырочку уретры и лаская уздечку. Когда я вхожу полностью, он на вид и вовсе не чувствует боли, пошло стоная от удовольствия. Ох, как же велик соблазн сорваться и делать всё, что захочется, но нельзя. Это мой Лютик, мой милый хрупкий Лютик, сокровище, дарованное самой судьбой. А потому двигаться я начинаю не спеша, еле покачивая бёдрами и сходя с ума от ощущения горячих влажных стенок, так крепко обхватывающих меня и, видно, совсем не желающих меня отпускать. Голос моего барда срывается, чуть хрипит от постоянных стонов. После нескольких подобных толчков, он снова начинает болтать.       — Геральт, скорее… Быстрее, молю! — он чуть ли не взвизгивает, когда я толкаюсь более резко и глубоко. Поднимаю на него свои горящие глаза и вижу, что вот он, весь передо мной, подо мной, готов принять все, что я с ним сделаю. И все мои тормоза летят к черту.       Садясь на собственные пятки, притягиваю трясущееся тельце ближе к себе за талию, от чего снизу раздаётся полустон-полувздох, и, подхватывая крепкие ноги под коленями, начинаю двигаться быстро и резко, склоняясь над своим любовником. Он же успевает лишь вцепиться в меня своими цепкими руками, перед тем как начать выгибаться и кричать от удовольствия, без проблем читающегося на его лице. Возможно, я мог бы стать для него мягче или нежнее, если бы он меня попросил, но ему хорошо и в этом моем рваном, резком темпе, иначе не стал бы он меня так лихо пятками подстегивать.       Успеваю заметить тянущиеся ко мне губы, а в следующий момент уже снова утопаю в глубоком страстном поцелуе, в который отчаянно стонет содрогающееся в оргазме тело подо мной, в этот же момент чувствую, как на живот попадает пара капель семени. Из горла вырывается гортанный, совершенно звериный рык, потому что и без того узкий анус сжимается ещё крепче, даря просто невообразимые ощущения. Не успеваю сделать толком и пары толчков, как меня с головой накрывает бурная волна наслаждения, не давая и вздохнуть. Я лишь чувствую, как дрожат в моих руках ноги Лютика. Не знаю, пришёл ли он уже в себя, но надеюсь он почувствовал, как я заполнил его.       Чтобы привести в норму хотя бы дыхание у меня уходит полминуты, после я очень нехотя покидаю тело возлюбленного и падаю рядом с ним, постепенно, но достаточно быстро приходя в себя. Лютик же, все ещё дышащий тяжело и рвано, придвигается ближе, укладывая голову на моем плече.       — Я напишу о-об этом балладу, — он ещё толком не очухался, а уже норовит поболтать. В этом и есть весь Лютик.       — Только ни слова о гребаных ромашках.