Госпожа Америка

      — Отравление. Первичная биопсия на столе.       Вот так. Без лишних слов и, как скальпелем, аналогично, по прямой.       Игнорируя посетителя, Драко Малфой снял соскоб, невербально добавил причину смерти в журнал и повернул диафрагму микроскопа. Оставалось определить ядовитое вещество.       Он склонился над окуляром. Ближе-дальше.       Мимо.       Работа буквально не клеилась. Профессиональная отрешённость треснула, и через этот скол потекла вязкая и навязчивая человечность.       Что ж, в этот раз на матч он пойдёт без Донована. Если вообще пойдёт.       Липкая сонница уже сидела в глазах, а в носу… Он никогда раньше не чувствовал так остро, как смердит человеческое тело. Профессиональная привычка, которая с ним уже… Пять лет? А теперь вот ни за что не отмыться.       Гудит. Тянет вниз. Один.       И нужна бы тишина. Без людей. Без чужих глаз. Без слов. Только дело. Только кишка. Только… не Донован. Но за спиной снова послышалось копошение, и к треску противной лампочки добавился тяжёлый вдох.       — Вторичная биопсия через три часа, — уверил, не оборачиваясь, Малфой.       Намёк был предельно мягкий. Почти заботливый. И бесполезный, по всей видимости. Знал ли он, кто пришёл? Безусловно. Хотел ли он с ним говорить? Безусловно, нет. Ни секунды. И чем дольше тянулось это натянутое, липкое молчание, тем настойчивее Малфой вглядывался в срез. Как будто мог туда провалиться.       Чтоб тебя.       Гарри Поттер — Мальчик-Который-Выжил-Стал-Прилежным-Мужем-Отцом и по совместительству Занозой-В-Заднице — пришёл, чтобы умереть при всех своих заслугах от молчания на пороге одной из лабораторий Аврората.       Явно нервничая и не решаясь начать разговор, Поттер прочистил горло.       — В столе есть бодроперцовое, — бросил через плечо Малфой.       — Я…       — Прям под папкой.       — Ты…       — Семи капель хватит.       — Малфой.       — Но если у тебя ангина…       — Нам нужно поговорить, — решительно проговорил Гарри, пресекая всяческие пререкания.       Поговорить… Конечно. Пара сложных предложений, тех самых лишних слов, в которых они оба бесспорно нуждались, особенно в это утро.       Малфой сменил стекло. Частички вещества слились в мутную кашу, но он упорно продолжал вертеть несчастное колёсико микроскопа. И думалось, что у Симуса осталось слишком много лишних задач, что склянки и колбы на столе необходимо в очередной раз обработать и что бумажные джунгли в шкафах стоит давно разгрести. Или сжечь? Да. Сжечь. Впрочем, какая, в сущности, разница?       Поттер снова прочистил горло.       — Очень жаль, что у тебя не ангина, — пробормотал Драко и откинулся на спинку кресла, обернувшись к незваному гостю.       Гарри нерешительно подошёл ближе и сел на стул у двери. Очки сбились, он машинально поправил их.       — Слушай…       Слушаю.       — Смерть Донована…       Класс.       — Я понимаю тебе сейчас непросто. Всё же он не только твой напарник, но ещё и друг, и если тебе вдруг…       — Я в порядке. Спасибо.       Вышло почти буднично: ни один мускул не дрогнул на лице Малфоя, и равнодушие, с которым он продолжал выжидательно смотреть на Гарри, могло показаться вполне естественным, если бы Поттер не успел за эти годы по-настоящему узнать Драко.       — Верни дело Симусу. Ты заинтересованное лицо, а он…       — А он незаинтересованное от слова «совсем».       — Малфой.       — Я буду разбираться в смерти друга сам. А Симусу можешь передать, что он уходит в отпуск.       — Могу, — раздражённо ответил Гарри. — А ещё могу отправить в отпуск тебя. И я думаю, что второй вариант будет более приемлемым в данной ситуации. Сколько ты уже здесь? Ночь? Сутки?       Драко снял защитные очки.       — Сутки. Месяцы. Годы… Какая разница? Я в порядке, и я делаю свою работу. Потому что кто-то должен её делать нормально.       Он сложил дужки.       — Да и потом… — добавил Малфой чуть мягче, небрежно кинув очки на стол. — Ты сам знаешь, Симус не очень хороший собеседник. Не думаю, что Доновану будет весело в его компании.       Поттер тяжело вздохнул. Ни работа, ни разговор не клеились. О, сумасшедшее утро двадцать второго декабря две тысячи четвёртого года.       — Это всё, о чём ты хотел поговорить? — уточнил Драко.              — Финниган придёт с минуты…       — Я это понял. Зачем ты здесь на самом деле, Поттер?       Гарри снял очки и устало потёр переносицу.       Смерть Алекса Донована стала потрясением для всего Отдела магического правопорядка. Сообщение об убийстве одного из авроров грозило подорвать всю систему безопасности Министерства, давало множество поводов для пересудов, и сохранить всё это в секрете казалось почти невозможным. Распоряжение Кингсли по усилению мер безопасности привлекло внимание других Отделов, в том числе и печатников, которые с боем пытались добиться хоть какой-то информации о произошедшем. И Поттер рад бы уйти сейчас по тем делам, что на носу. Да и папка. Чёртова папка с результатами биопсии была прямо у него в руке. Но надев очки и окинув взглядом лабораторию, он устало произнес:       — Случилось кое-что ещё. Об этом я, собственно, и хочу поговорить.       Приди Поттер сутками ранее с тем, что у него вертится на языке, Драко, возможно, не задумываясь пригласил бы его на чашечку самого крепкого из возможных чаёв. Они вспомнили бы милые картинки прошлого, поговорили бы о том самом, пришли бы к вполне однозначному решению. Но липкая сонница, внезапная смерть друга, напарника, и, пожалуй, самые невыносимые утро-ночь в размышлениях о былом — всё это опустошило Малфоя. А сеанс психотерапии не спешил заканчиваться, и тема, вертевшаяся на языке у Поттера…       — Говори, раз пришёл.       Гарри окинул лабораторию долгим взглядом: приоткрытая дверца самого крайнего шкафа, из проёма торчит халат Симуса, одиноко распластавшийся под стеклом фрагмент кишки… Он покачал головой.       — Не здесь.       — Донован мешает? — спросил Малфой, проследив за взглядом Поттера.       — Что?       — Могу накрыть, чтобы не подслушивал.       — Я не…       Но Малфой уже превратил лежащий рядом лист в стеклянный купол, аккуратно накрыв образец. Гарри снова глянул на одинокий фрагмент кишки и выдохнул. Нет, на сегодня с него токсинов достаточно — без сарказма и лишних провокаций.       — Я думаю, он в принципе не услышит всего того, что нам предстоит обсудить. Собирайся. — Он поднялся на ноги. — На сегодня ты отстранён. Считай, что по… семейным обстоятельствам.       Семейные обстоятельства…       Малфой усмехнулся. О да, если Поттера, Уизлетту и их полурослика можно считать семьёй, то конечно, у Малфоя в его двадцать четыре есть и семья, и работа, и пустые, прожитые вхолостую, годы.       — Ну что ж. — Драко надел защитные очки. — Причина такая же нелепая, как и твое появление здесь. Папка у тебя в руках. Не вижу причин тебе задерживаться.       И повернулся к микроскопу. Пальцы сжали колёсико и стали настраивать и без того идеально сфокусированный окуляр.       — Приказ в бухгалтерии, — отрезал Гарри нетерпящим возражения тоном. — Жду у каминов.       Малфой остался один.       Впрочем, он давно уже один. Не привыкать. Но до настоящего момента у него была ещё и никому не нужная деятельность. Как ни парадоксально, последнее ощущение нужности. Последняя иллюзия, что день за днём хоть что-то имеет смысл.       Вот только следом за прикрывшейся дверью порушилось всё. Стало нескладным. Неровным. Душным. Последовательность эмоций сбилась — и вроде бы нормально. В порядке. Только не в его.       Сшитая на стыке магии и маггловских технологий лаборатория гудела и нервно трещала лампочками. Чёртовы перчатки не снимались с рук — липли к ладоням. Малфой откинулся на спинку стула, закрыл глаза, безуспешно надеясь забыть, какой на дворе год, кто он такой и почему всё ещё здесь, в обители формалина и спирта.       Стрелка часов отсекла усталый воздух.       Ещё.       Снова…       Чтоб вас всех.       Он зачаровал склянки, упаковал образец, убрал дневник и запечатал лабораторию.       Лучше бы у Поттера была ангина.

***

      Они устроились в креслах студии Драко. Малфой медленно разливал огневиски, в углу гудел телевизор, а на экране — ужасы. Любимый жанр. По жизни. На полке, забитой маггловскими кассетами, — пустое место. Гарри уставился туда машинально, и слова сложились сами собой:       — Гермиона в Британии.       Но Драко и бровью не повёл. Расслабленно развалившись в кресле, он продолжил пялиться в экран, где Фредди Крюгер истязал очередную жертву.       — Ничего не скажешь?       В театральном ужасе Нэнси Томпсон бросила облизавший её телефон и ринулась спасать бедного Джонни.       — Нет времени на сентиментальность, — хрипло отозвался Малфой.       Кровать на экране с грохотом сложилась пополам. Бедный Джонни и не подозревал, что сны могут быть так ужасны. А вот Малфой знал. И знал, что его кошмары никогда не кончатся.       — Это оно? Твои «семейные обстоятельства»? — только и спросил Драко.       Поттер кивнул и сжал пальцы в замок между колен.       — И я не уйду, пока мы это не обсудим.       — Тогда это надолго.       Малфой вздохнул, осушил стакан, выключил телевизор и побрёл на кухню.       Открыл холодильник — пусто. Закрыл… Даже смешно. И, словно соглашаясь, холодильник заурчал.       За окном медленно и равнодушно валил снег. Белая завеса ластиком стирала многоликий мир. Открой окно — и умелая рука сотрёт и эту несчастную квартирку. Вместе с его жизнью.       Наконец-то.       И пока Малфой наливал себе стакан воды, Поттер продолжал оглядывать квартиру, которая несколькими годами раньше выглядела более уютно. Тут он заметил на журнальном столике «Пророк». На первой полосе — Гермиона. Прикрывается зонтом от снега и папарацци.

      «Четыре года: что скрывает Гермиона Грейнджер?»

      — Значит, ты уже читал?       Драко сел за барную стойку, обхватив стакан обеими руками.       — И не собирался. Думал сжечь.       Гарри снова взглянул на статью, на секунду задержав дыхание.       — Думаю, тебе стоит взглянуть, прежде чем мы поговорим…       — О «семейных обстоятельствах». — Драко щёлкнул пальцами. — Я прав?       — Ты даже не представляешь насколько, Малфой… — поджал губы Поттер и пролистал пару страниц.       Драко хмыкнул и отпил из стакана.       Он любил зиму. Кажется, она одна щадила его, уберегая от потрясений и согревая уютным сном. Но то было до настоящего момента. Декабрь две тысячи четвёртого обещал беспощадно запомниться, если Малфой всё же решится стать старше клуба двадцати семи.       — Ну что ж… — И Драко рад бы вообще ничего не говорить, но слова тянулись сами собой. — Раз ты так настаиваешь, начнём с того, что мы друг другу никто. И на этом, пожалуй, можно закончить.       Он постучал пальцами по столешнице, в очередной раз вглядевшись в белёсый мир за окном, и, залпом опустошив чашку, поставил её к многочисленной посуде — стакан, стакан, кружка — в раковину.       — Если это всё, Поттер, можешь идти, а я воспользуюсь своим отпуском и устрою поминки Донована.        Подхватив с дивана пальто, Драко направился к камину. Ему предстояли великие планы, и ни в одном из пунктов не мелькала ни семья, ни обстоятельства. Только количество градусов.       Он зачерпнул золу и обернулся. Но Поттер не собирался уходить. Более того, Гарри упрямо смотрел на него — ни осуждения, ни сожаления. И никакого чувства такта.       — Если хочешь остаться, можешь помыть посуду, — равнодушно бросил Малфой. — И газету сожги.       — Ты должен с ней встретиться.       И снова этот тон, не терпящий никаких возражений.       — У тебя иногда отменное чувство юмора, — усмехнулся Малфой, не веря, что Поттер говорит это всерьёз, — но нам пора.       И Гарри обязательно промолчал бы, возможно, даже послушно встал бы, если бы обстоятельства сложились несколько иначе, но эти дурацкие обстоятельства заставляли его говорить:       — Ты думаешь, я на неё не злюсь? Ты думаешь, один такой брошенный? Да, мы всего лишь друзья, но это не отменяет того, что она и из моей жизни… Да и Джинни… В общем, можно найти сотню причин ненавидеть её, но вам надо поговорить.       — А мы не наговорились? Довольно продуктивные четыре года разговоров, не правда ли?       — Прочти ты эту дурац…       — Я не хочу ничего читать. Не хочу её видеть. И знать, что в её жизни происходит тоже. И если ты собираешься продолжить настаивать на… «встрече однокурсников», — Малфой безрадостно улыбнулся. — Давай напомню, чем закончился наш последний разговор с Грейнджер? Ах да — ничем. Она просто свалила. На другой континент. Даже прощай не сказала. Нам не о чем говорить.       Под окнами сработала сигнализация. Послышался шум, за ним перебранка, а потом стихло.       — Я не знаю, какие слова тебе ещё нужны, чтобы мы просто ушли отсюда и занялись по-настоящему важными делами.       — Открой ты вчера эту чёртову газету, — Гарри продолжал трясти прессой, — ты бы не сидел всю ночь над делом Донована, и, может быть, может быть…       — Не может никаких «быть».       — Она остановилась у нас с Джинни, — упорствовал Гарри. — Вчера.       — Очень рад.       — Не одна.       — Великолепно.       — С сыном.       — Просто ахуенно!             — И он ровесник Джеймса.       Зола всё ещё была в кулаке Драко, но воздух стал медленно превращаться в тягучий кисель, как при трансгрессии. И в этом воздухе вязко тонул весь этот чёртов день. До что там день — годы. А на дне — он без возможности выбраться, понять, простить, забыть. Сколько лет? Сколько ещё осталось? Незнание, с которым он почти смирился, снова душило, а за окном падал невыносимо лёгкий снег.       Малфой опёрся руками в камин перед собой и закусил щёку изнутри, вперив взгляд в старинную кладку нового фешенебельного пространства.       — Я здесь причём?       — Ну, как тебе сказать… — Гарри потёр переносицу. — Кажется, в этом процессе всегда участвуют двое.       Несколько помедлив и не отводя взгляда от каменных блоков, Малфой с усмешкой в голосе произнёс:       — Не думаю, что это касается меня.       — Правда? О, ну если ты так считаешь… — Гарри вскочил на ноги. — Нет, если ты и впрямь так считаешь, иди, успешной тебе попойки! Только после не говори мне, что я тебя не останавливал.       — Думаю, я вряд ли пожалею. — Драко выпрямился, спешно отдал честь Поттеру и уже был готов раствориться в зеленых сполохах…       — И ведь имя-то какое! — воскликнул Гарри.              Малфой поджал губы и медленно покачал головой, поражаясь упорству друга. Пересилив себя, он всё же обернулся и стал наблюдать, как Поттер, меря шагами комнату и словно рассуждая вслух, приближается к камину.       — Знаешь, я всегда считал, что в магическом мире слишком странные имена. Не думаешь?       Малфой промолчал.       — Ну, скажем, кто сейчас назовет своего сына Драко или… Нимфадора? Согласись, как-то нелепо. Нет, я бы ещё понял — Северус, Альбус, как у половины детей. Удивительно, что не Хагридус…       — Удивительно, что не Гарриус, — пробубнил Малфой. — Хотя я бы так даже чертового книзла не назвал.       — А Скорпиус? — Гарри остановился и пристально всмотрелся в лицо Малфоя. — Так бы ты назвал книзла?       Секунда.       Другая.       Малфой отвернулся. Стеллажи с книгами, заботливо расставленными в алфавитном порядке не его рукой; фигурки на полке, фотографии, полка с кассетами… Он тяжело выдохнул, признавая:       — Я бы назвал его Гарри.        Брошенная в миску зола разочарованно охнула. Драко приблизился к столу и взял упрямую газетёнку. Открыл. Глаза сузились в поисках нужного. Пробежался по статье. Нашёл. Закрыл.       Снова открыл.       Не показалось.       Не показалось…       Бездарная макулатура снесла с журнального столика стакан Поттера. В голове столкнулись разные мысли, но преимущественно пустые. Как и вся его жизнь. И всего лишь одно «почему»?       А за окном… За окном падал, мать его, снег. И он продолжит падать завтра. Послезавтра. Через неделю. И не перестанет падать, пока не накроет весь Лондон. Весь.       Треск снежинок, врезавшихся в стёкла, норовил разбить их, и Малфой думал, что отныне ненавидит зиму.       Он потёр лоб, виски. Простые числа сбегались и разбегались, отказываясь складываться в уравнение с неизменной переменной. А затем дрогнули плечи. Потом Поттер увидел, как Малфой закрыл лицо руками, — его стало потряхивать. И когда Малфой отнял руки от лица, взъерошил свою и без того небрежную в этот день причёску, Гарри увидел, что тот смеётся. Почти беззвучно. До слёз.       Смех бил его изнутри, норовя перерасти в нечто большее. И Драко слишком устал, чтобы сдерживаться, чтобы соглашаться и снова принимать ту реальность, что сложилась, со всеми кишками, смертями, химикатами, бесцельными копошениями в лаборатории, как истина. Это не его жизнь, и уже давно. А благодаря кому?..       — Грёбаная Грейнджер.       Реальность треснула. И теперь он не знает, на какой из осколков смотреть, чтобы не порезаться. А пальцы, в золе, продолжали ерошить волосы.       — Дошло? — аккуратно спросил Поттер.       Малфой качал головой, отказываясь верить. Да и во что? Неужели впервые спустя столько лет Мерлин послал ему счастье? Счастье… И чего романтики только не напридумывают, чтобы придать жизни хоть какой-то смысл.       Смех смолк, оставив подобие ухмылки, глупую надежду на тщетные попытки склеить разбитый абсурдными событиями порядок… И никакого времени, чтобы взвесить все «за» и «нахрена?», чтобы найти тот самый подорожник, что ненадолго затянет разорвавшийся шрам.       Зола ссыпалась с пальцев, и Драко растёр оставшиеся песчинки, пристально глядя на то, как те опали на ковер. Четыре года — в горсть пепла. Вдох. И чего ему ещё ждать?       Он поднялся с кресла. Руки ещё подрагивали, где-то в груди клокотало, но ноги уже несли вперёд.       — Ты куда? — спросил Гарри.       — На встречу однокурсников. — Он даже не посмотрел на друга.       — Я думаю, тебе стоит… — Гарри схватил друга за рукав.       — Что, Поттер? Что стоит?       Драко обернулся — и Гарри осёкся. О, ему был знаком этот человек, чья маска наконец треснула. И безумие в стеклянных глазах с кривой ухмылкой на губах кричали об опасности. Впустую.       — Неужели ещё не всё? Может, у меня ещё и пятилетняя дочь во Франции живёт?       — А может, теперь мы поговорим?       С минуту Малфой изучал выражение лица Поттера. Затем плечи опустились.       — Да кто ж тебя остановит?       Утречко летело к чёрту.