Наваждение

- Он все еще ваш пациент, Ганнибал. И, пока Уилл Грэм нестабилен, если вы чувствуете, что готовы сделать шаг вперед, – должны заставить себя сделать шаг назад. - И просто смотреть, как он теряет рассудок? - Иногда все, что мы можем делать – это смотреть. *** Уилл не понимает, почему вода. Почему именно она - его кошмар. Она наполняет его сны, прорывает плотины в голове, просачивается под фундамент сознания, затапливает снова и снова, пока не добирается до самого мозжечка, не затекает в легкие, не заменяет кровь. И неизменно тащит ко дну, отрывает от реальности, заставляет барахтаться, как новорожденного котенка, кричать, рвать голосовые связки, цепляться за прозрачную обманчивую пелену, которая остается последним мостиком между его настоящим «я» и выдуманным. Вода окружает его, сочится с каждой поверхности, с каждой сердечной раны. Она погружает его под себя, подминает и накрывает с головой. А затем выбрасывает на берег, выплевывает, как дети косточку от вишни в горшок. Но только косточка неизменно прорастет, а Уилл – нет. Он не чувствует себя живым. Он – лишь набор органов и вечно путающихся мыслей. Он не может отличить реальность от вымысла. Корабль его благоразумия поднимает последние якоря, и вот он уже держится на последнем – самом надежном и одновременно самом хлипком. «Все дороги ведут в Рим», - говорил Лафонтен. «Все дороги ведут к Ганнибалу», - говорит Уилл. Точнее, за него решает его подсознание. Затопленное, обтесанное нескончаемым потоком воды, выточенное и погребенное под слоем ила. Но оно еще дышит, трепещет, борется. И ведет его к доктору Лектеру. Дом психиатра для Грэма - Мекка, Назарет, Лхаса, Иерусалим; место пересечения всех желаний и страхов. Но сам Лектер - секрет. Тот самый черный ящик. Уилл не знает, кем является мужчина, еще больше, чем не знает, кто есть он сам. А раз так, как он может ненавидеть Ганнибала? Или любить его? Он не может сказать, что любит или что ненавидит. Эти слова не имеют смысла, когда речь идет о Лектере. Он не таков, как остальные, и остальные никогда его не поймут. Он непостижим, неисповедим. Он и зол и вместе с тем добр, он и свет, и тьма, и полное бессмыслие, и глубокий смысл, которого мы не можем достичь, но и никогда не перестанем искать. Загадка, существующая не для того, чтобы быть разгаданной, но для того, чтобы существовать. Всегда существовать. Всегда тревожить. И Уилла тревожит, его волнует и бросает в жар, затягивает снова и снова в пучину собственного безумия. И остается лишь один, всего один якорь, способный его удержать. Различать звуки, образы, запахи - трудно, а чувствовать – слишком легко. Поэтому Уилл не слышит, как стучит в тяжелые двери своей исповедальни, своей Медины, но чувствует, как перекачивает кровь его коронарная артерия, как разгоняет ее по каждой клеточке и как малый круг кровообращения в это время насыщает его легкие, позволяет сделать очередной вдох, позволяет остаться в живых еще на несколько секунд. Проходит вечность, три вдоха, три малых круга, прежде чем доктор открывает. Он смотрит на Уилла своим привычным взглядом змееуста, взглядом человека, который знает о тебе все, которому хочется довериться, но которого ты боишься. Потому что в его глазах устроил бал сам Воланд, а его улыбка и не улыбка вовсе. Это просто губы. Губы, которые двигаются, вытягиваются, открываются и закрываются, издают какие-то звуки, которых Уилл просто не слышит. Он только смотрит в золотисто-карие глаза, наблюдает в них и обнаженных женщин, и прекрасную Маргариту, и статных мужчин, и самого Воланда, и всеобщий кроваво-пьяный кутеж. И ему еще больше кажется, что он сходит с ума. Но это не имеет значения. Больше не имеет. Потому что он здесь. Он достиг центра своего паломничества и готов пасть перед входом в личную Каабу. - Мне трудно думать. Кажется, я теряю рассудок. Я больше не знаю, что реально. Я не знаю, кто я, - и Уилл чувствует новую волну. Та толкает его в спину, накрывает с головой, перекручивает в своем водовороте, промачивает насквозь, заставляет одежду прилипать к коже. Грэм падает, но только чтобы оказаться пойманным. Сухие, тонкие губы снова шевелятся, и до Уилла долетают только обрывки его имени. И он не хочет, чтобы это прекращалось. Он хочет слушать этот голос, слышать, как тот немного смягчается, на самую малую долю, произнося его имя. Это дарит надежду. Надежду на спасение. Надежду, что, может быть, просто может быть, спасение утопающих - дело рук не только самих утопающих. - Я не слышу….Не слышу ничего… - Уилл судорожно шепчет, сжимает пальцами плотную ткань дорогого пиджака и отчаянно старается удержаться в реальности. Он хочет слышать слова, которые говорит ему Ганнибал, хочет видеть его - своего доктора, а не подобие дьявола, которым тот кажется сейчас. Он хочет вернуться в рай, но волна - вторая, более сильная - затягивает его обратно в ад. Уилл сам создает себе небеса, и он сам создает себе преисподнюю. Эта новая волна неожиданно соленая, густая, из-за нее тяжело дышать. Она не проходит сквозь него, в отличие от остальных. Она просто останавливается, зависает, пронзает его и остается внутри. Ждет, испытывает. Сможет ли Уилл впитать ее? Сможет ли выпить достаточно своих и одновременно чужих, жертвенных слез? Сможет ли пройти это испытание? На что готов Уилл Грэм, чтобы остаться в реальности? И он пытается из последних сил. Чувствует, как дрожат его веки, как морщится нос, как открывается рот, как начинает вбирать больше и больше кислорода, словно рыба на суше. Он старается стряхнуть это с себя, но не выходит. Перед глазами все плывет, и он больше не видит даже своего ада. Он не видит того упоительного маскарада в глазах своего пророка. Его единственный якорь становится размытее и размытее с каждой секундой, а он сам отдаляется от себя все дальше и дальше. Он отпускает свое естество, и единственной начинкой его мясного костюма остаются чужие переживания и чужие помыслы. Чужие эмоции. Но это не конец. Уилл молится, чтобы это был не конец. Он готов идти до последнего и просит только немного веры в себя со стороны этого человека. Со стороны Ганнибала, который продолжает разговаривать с ним, даже если он не способен этого услышать. - Уилл? Уилл, вы слышите меня? Вы должны сосредоточиться. Думайте о вашем якоре. Думайте о том, что вы оставили в реальности. Думайте об этом предмете, человеке. Просто думайте, Уилл, - голос наконец-то прорезается к нему сквозь плотный туман, сквозь кристально чистую завесу воды и журчания. - Что со мной происходит? – Грэму кажется, что он кричит. Он по-прежнему этого не слышит, но чувствует по той легкой боли, которой отзываются голосовые связки и виски. Он понимает, что Ганнибал стоит всего в шаге от него, но вода забивает ему уши, сердце и мысли. Она поглощает его, впитывает, и ее слишком много. Она выливается обратно из его тела, промачивает одежду Лектера, который водит своими широкими ладонями по его лбу и щекам. И, внезапно, эти прикосновения – единственное, что чувствует Уилл. Нет больше ни воды, ни беспокойства, ни стука сердца в горле. Нет ничего - только ощущение холодных, чуть дрожащих рук, которые ощупывают пульс на его шее. Пальцы надавливают чуть сильнее, чем это необходимо, но Уилл терпит. Потому что он хочет прощения. Ему нужно прощение. Ему нужен его якорь. Ганнибал чувствует, как колотит Уилла; как мужчину пытаются растащить на части его же мысли, сомнения, страхи. Он видит, как тот проигрывает войну; как обман прилипает к нему сильнее и сильнее, как кружит ему голову, заставляет зрачки закатываться внутрь. Лектер видит в глазницах эту белую гладь, которая не отражает ничего, кроме пустоты, и понимает, что Уилл проиграет. Потому что нельзя себя обманывать. Потому что обман липнет к тебе, как теплый воск. Он опьяняет, дарит свободу, но он же убивает, высасывает через трубочку все соки; погружает под воду. - Сейчас 7.37 вечера, вы в Балтиморе, Мэрилэнд. Ваше имя – Уилл Грэм, - Лектер обеспокоенно водит руками по мокрой и потемневшей шее, наблюдает, как капельки пота стекают со лба, по вискам и разбиваются о линию волос, смачивая и удобряя. Уилл – безумно красив. И его красота – подарок его безумия. - Мне не важно, кто я! Просто скажите: что реально, а что - нет. Не лгите мне… - голос Грэма дикий, надрывистый, в нем – клекот самых черных воронов и шум разбивающейся о скалистый берег волны. Уилл говорит, что вода – его погибель, и Ганнибал чувствует, как в этот самый момент мужчину затягивает в очередной водоворот. - Вы – реальны, Уилл. Я – реален. Мой дом – реален. А ваши страхи – нет. В комнате нет льва, Уилл. А если и появится – вы узнаете первым, - Лектер врал. Врал бесстыдно и так, словно его ложь никогда не раскроют. Но Уилл и не поймет. Он никогда не поймет, что сейчас в этой комнате есть лев. Но это не мужчина, который почти любовно оглаживает его влажную и соленую кожу, который вдыхает запах его пота и отчаяния. Это – он сам. Уилл Грэм и есть лев. Сам для себя и для Ганнибала. Ганнибала, который впервые в жизни чувствует себя трепещущей ланью, беззащитным ребенком. Жертвой. - Я хочу избавиться от этого, пожалуйста. Пожалуйста, не лгите мне… - теперь это шепот. Ласкающий, обжигающий, неистовый, горький. Слова оседают в сознании Лектера, отравляют его, вышибают все, что он знает. Ганнибал изучает все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но теперь он не может воспользоваться этими знаниями. Доктор понимает только, что все, что он скажет сейчас, будет ложью. Враньем, без намека на правду. И ему хочется солгать Уиллу до сладкого каления в груди. Хочется разодрать Грэма на части самостоятельно, пересчитать все его органы, все его косточки, жилы, каждую каплю темной-красной, почти черной крови; все пороки, грехи, несовершенства. Хочется обладать Уиллом, хочется впитать его безумие в себя, словно оно – драгоценная нефть. Но Ганнибал понимает, что бессилен. Бессилен перед Уиллом сейчас, в эту секунду. Потому что впервые не он обладает человеком - человек обладает им. - Пожалуйста, - слетает с губ Грэма, и доктор понимает, что вот она – точка невозврата. Точка, с которой все станет по-другому. Точка, в которой он нарушает врачебную этику, равно как и любую другую мораль. Но это не имеет значения. Потому что его сознание – и не его вовсе. Оно затуманено Уиллом, его безумием и красотой. Его сознание принадлежит Уиллу Грэму, этому льву, который может его растерзать, пережевать, изничтожить. Но это будет того стоить. Уилл сильнее цепляется в рукава серого, в мелкую белую клетку пиджака доктора, тянет на себя, к себе, пытается устроиться поближе, впечататься в эту твердую стену, что есть грудь Ганнибала. Он хочет защиты, но больше этого он хочет остаться здесь, в этом моменте, когда все вокруг наконец-то выглядит реальным. Потому что нет ничего, кроме него и кроме мужчины рядом. Сейчас это – его мир, и он хочет остаться здесь навсегда. - Уилл, - истома – горячая, вязкая, настоящая – сочится в голосе Лектера, когда тот наклоняется чуть ближе, шепчет ему на ухо, почти облизывает языком нежные и деликатные хрящи. Кожа моментально покрывается мурашками, по позвонку пробегает холодная дрожь, а по шее, вниз, за ворот рубашки, капает пот, собираясь небольшим озерцом во впадинке между лопаток. Уилл находит в себе силы и отлепляет руки от предплечий Ганнибала, но только чтобы обвить их вокруг шеи другого мужчины и притянуть чуть вниз. Лектер целуется именно так, как ожидает Грэм. Доктор сразу таранит его рот своим языком, обводит десна, зубы, облизывает внутренние стороны щек, ласкает корень языка. Будто пытается пролезть в самую глотку, огладить гланды, каждую жилу, добраться до главных вен и артерий. Поцеловать трепещущее сердце. Уилл начинает задыхаться от такого внимания, но Ганнибал не останавливается. Ему мало и нужно еще. Больше Уилла, которым он никогда не сможет насытиться вдоволь. Лектер чувствует изорванное, теплое и слабое дыхание Грэма на своих губах, чувствует привкус желчи, слюны и слёз, которые стекали по щекам еще несколько минут назад. Чувствует всё растущую жажду. Разорвать, растерзать, выпить Уилла до последней капли. Но эта первобытная, животная страсть смешивается с более человеческой, более глубокой и извращенной. Жаждой быть разорванным, растерзанным, выпитым до последней капли. Ганнибал толкает Уилла, ведет в сторону своей спальни, но в глубине души рьяно желает быть ведомым. Доктор Лектер умеет выворачивать душу, как другие выворачивают руку, чтобы поставить на колени, но сейчас именно он стоял на коленях. На коленях у алтаря, на который совсем скоро положит свою жертву. Положит себя. Уилл понимает, что локации вокруг изменились, когда его бедра ударяются о высокие пороги кровати. Он водит руками по спине Ганнибала, мнет его пиджак, пробирается под накрахмаленный ворот розоватой рубашки, оттягивает волоски у основания шеи, царапает сгрызенными, грязными ногтями выступающую там косточку и извивается под настойчивыми, хищными, звериными ласками. Доктор на удивление осторожно укладывает его на кровать, позволяет самому отодвинуться дальше, чтобы ноги не свисали с краев. Обычно стеснительный Грэм сейчас и не думает зажиматься. Потому что он получает, чего хочет. Он снова начинает чувствовать почву под ногами. На океане его сознания наступает штиль, а якорь больше не кажется дряхлым и слабым. Он сейчас – сильнее, чем когда-либо; реальнее, чем когда-либо. И Уилл упивается этими чувствами, потому что знает, как они кратковременны. Он откидывает голову на простыни, так вульгарно обнажает бледную шею, щеки, покрытый щетиной подбородок и ждет следующего шага. А Ганнибал ждет, пока Грэм снова посмотрит на него. В синих глазах Уилла кипят эмоции, коптятся страдания, тлеют надежды, а в его карих, в противовес, горит огонь желания и жажды, танцуют искорки жестокости и одновременно – безграничного понимания. И когда те глаза встречаются, наконец-то, с его собственными, доктор успевает избавиться от помятого, смоченного чужим потом пиджака, пижонского узорчатого галстука и расстегнуть почти все пуговицы на нежно-розовой рубашке. Уилл смотрит на Ганнибала взглядом жадным, взглядом собственника и чувствует, как постепенно его сознание начинает заново выстраивать вокруг него рай. Его личный, истомно-жаркий, животный рай, в котором им руководит лишь одно желание: обладать. Прикоснуться к слегка загорелой коже, провести по широкой груди, очертить ее пальцами, а затем пройти этот путь заново - языком. Но Грэм только лежит и смотрит. Наблюдает так же по-хозяйски, но уже немного смущенно, - потому что в раю всем принято смущаться - как Лектер расправляется с оставшимися пуговицами, позволяет рубашке изящно соскользнуть со своих широких, удивительно сильных плеч. Уилл глотает этот вид, пытается запечатлеть его в своей памяти и тайно желает умереть в эту самую секунду, потому что тогда эта картинка станет последним, что он увидит. Она отпечается на сетчатке, как загробное, посмертное напоминание о единственном якоре, единственной зацепке и единственной связи с реальностью, которая так настойчиво захлопывает перед ним свои двери. Но рядом с Ганнибалом Уилл учится видеть лазейки, приоткрытые окна и форточки, щели между неплотно прибитыми досками. Доктор расстегивает пуговицу на идеально сидящих брюках, но не стягивает их дальше. Те сами спускаются чуть ниже, оседают на бедрах, обнажают крепкий живот и V-образные, уходящие под пояс штанов мышцы. Грэм собирается подняться и притянуть мужчину обратно к себе, накрыться его телом. Но тот видит это его желание раньше, наклоняется, становится на колени между чуть разведенных в стороны ног. И Грэм снова запрокидывает голову, слегка выгибается в пояснице, подкидывает бедра вверх, сгибает ноги и раздвигает их еще шире. Приглашает Ганнибала сразу к десерту. И Лектер принимает приглашение. Не в его правилах отказываться от изысканной пищи. А Уилл был самым искусным, самым воздушным и легким десертом, который можно себе представить. Ганнибал расставляет ноги по обе стороны бедер мужчины, склоняется над ним, берет его лицо в свои руки, проводит большими пальцами по темным вискам, а затем спускается к синевато-красным векам. Обводит проступившие во впадинах под глазами венки, чувствует черепную кость под истончавшей кожицей, любуется легкой краской на острых скулах. Очерчивает крылья носа, пытается усмирить раздувающиеся от волнения и возбуждения ноздри. Ласкает мягкий, аккуратный изгиб приоткрытых губ, проталкивает палец чуть внутрь и задерживает дыхание на долю секунды, когда кончик чужого языка облизывает шершавую плоть. Он дразнит, и Уилл дразнит. Но это не соревнование. Это – осуществление желаний; искупление, граничащее со страхом, инстинктом самосохранения, с невероятной опасностью - с летальным исходом. Ладони Лектера переходят на шею другого мужчины, обводят особенно нежную кожу, прощупывают кошачий ритм, любовно и с неким благоговением скользят по пульсирующей, широкой, набухшей жилке. А потом слегка на нее нажимают, и Уиллу хочется кричать. Потому что в этом движении есть что-то одурманивающее, заставляющее сердце стучать еще сильнее, а все стоп-сигналы в мозгу - загореться красными огнями. В этом движении – открытая угроза и открытое наслаждение. Животное наслаждение. Но оно исчезает так же быстро, как и появляется. И вот уже руки Ганнибала проходят по его груди, забираются под прилипшую к телу мокрую футболку, бережно стаскивают ее и снова возвращаются к оголенной коже. Лектер гладит истощенную грудину, подтянутые плечи, стучит, как по клавишам, по выступающим ключицам и опускает большие пальцы в яремную впадину, ощущая невероятную близость к чужому сердцу. Все в нем науськивает ему, напоминает о жгучем желании вырвать этот пульсирующий орган, вылизать его, омыть, опустить в раствор и хранить, как трофей. Но он лишь гладит, щипает, выкручивает и ласкает кожу прямо над сердцем, льнет к ней горячими губами, упругим языком и острыми зубами. Оставляет свою кроваво-фиолетовую метку. Уилл принадлежит лишь ему, и нет никого, за кого сражались бы дольше и отчаяннее, чем Ганнибал сражался за Грэма с самим собой. Так было с самого начала - и так, видно, будет всегда. Потому что отказываться от любви труднее, чем от жизни. Потому что Лектер чувствует себя загнанным в свою же ловушку, имя которой – Уилл Грэм. Он так долго искал человека, который сможет его заинтересовать, привлечь, восхитить. И теперь этот человек есть. Он лежит сейчас перед ним, под ним. Такой прекрасно беззащитный, ослепительно слабый, завораживающе податливый. И такой же поразительно сильный. Ганнибал смотрит на линии вен под кожей Уилла, на эти замысловатые синюшные переплеты, и видит на их месте паутину, в которую попал, в которой запутался. Уилл Грэм – его паук, его лев. Жертва, ставшая хищником, и хищник, превратившийся в жертву. Но только Уилл этого не понимает, и это делает все еще более захватывающим, тревожным, нагнетающим; нервотрепещущим. Грэм изгибается, извивается, комкает простыни от медленных, ранящих ласк. Ощущения языка, зубов, губ, страстного, почти одержимого шепота сливаются в одну какофонию, непередаваемую эйфорию, от которой поджимаются пальцы на ногах, зажмуриваются глаза, бурлит в груди рык, зарождаются в горле самые неприличные и пошлые стоны, удержать которые слишком трудно. И они срываются, пронзают густую тишину, как заточенный нож прорезает свежее мясо. Уилл чувствует горячее, испепеляющее его сознание дыхание сначала у пупка, чувствует мокрое прикосновение к чувствительной ямке, а затем чувствует, как с него слетает последняя одежда, последняя преграда между ним и его мечтой. Еще совсем немного - и начнется отлив. Вода отступит, а реальность ударит ему в голову. И он ждет этого. Запускает пальцы в немного растрепанные светлые волосы своего доктора, похабно вскидывает бедра, кусает губы, чувствует во рту вкус крови и умоляет. И Ганнибал отдается, потому что хочет отдаваться. Хочет принадлежать Уиллу, как и хочет, чтобы мужчина принадлежал ему. Лектер обводит языком горячую возбужденную плоть, вбирает столько, сколько способен, втягивает щеки, упивается солоновато-горьковатым вкусом. Его руки гладят одними кончиками пальцев внутреннюю часть бедер Грэма, и тот разводит ноги шире, открываясь перед доктором, как ни перед кем другим. А Ганнибал обращается с ним так осторожно, как не обращался больше ни с чьим телом. Он открывает Уилла для своей плоти, а сам чувствует, как открывается Уилл для его разума. Как постепенно впускает его, как возвращается к реальности, как начинает дышать полной грудью, как перестает биться о матрас, как маленькая птичка о тонкие прутья клетки, как успокаивается и просто наслаждается. Ганнибал видит, как перестают дрожать веки, как открывается шире рот, как розовый язык слизывает мелкую россыпь пота над верхней губой, как слегка хмурятся брови. И Лектер улыбается, потому что сейчас, именно сейчас пришло время принести свою жертву. Не убить человека, а полюбить его. Вырвать из Уилла его сердце - но не руками, а душой. На этом острове, коим была кровать, каждый из них был Робинзоном Крузо, и каждый был Пятницей. Друг для друга Ганнибал и Уилл были неотъемлемой, долгожданной недостающей частичкой. Как Робинзон ждал Пятницу, так Ганнибал ждал Уилла - и так Уилл ждал Ганнибала. И, становясь друг для друга тем самым спасением, которым Пятница стал для Робинзона, они неизменно друг друга похоронят. Потому что Пятница похоронил Робинзона. И каждая пятница хоронит четверг, если так посмотреть.