Above

"Didn't I tell you you were gonna break down? Didn't I warn you, didn't I warn you? Better take it easy, try to find a way out, Better start believing in yourself" ♫ Rob Thomas - Pieces

В этом доме всегда пахло сухой травой и нагретой на солнце пылью. Сколько Му Цин ни убирался здесь — каждый день, пока еще жил с матерью, и по мере возможностей, как только приходил из монастыря Хуанцзи, — этот запах не исчезал. Это был переулок, где люди не знали, что такое целая крыша над головой без дыр, под которые приходилось что-нибудь ставить во время дождя; каким бывает тепло осенними стылыми ночами и как пахнут свежие фрукты. В монастыре даже слуг кормили лучше, чем здесь представляли себе самый прекрасный ужин на всю семью. Му Цина по вечерам домой не отпускали, а его мутило от лишнего куска съеденной еды, потому что где-то на окраине городских улиц внизу засыпала на голодный желудок мать, выпив, по своей старой привычке, теплой воды. А потом — мутило еще хуже, когда она встречала его, слабо обнимала, потому что сильнее просто не могла сжать руки, и говорила, как волнуется из-за того, какой он худой и бледный. — Как жаль, что ты так похож на меня, — сказала она однажды, наблюдая за ним со своего места у мутного окна, в которое едва проникал солнечный свет даже в самые ясные дни. Му Цин отложил тряпку, которой протирал пол, и поднялся на ноги. Поправил тыльной стороной руки выбившиеся из низкого хвоста волосы, которые лезли в лицо. — Почему? — спросил он, глядя на маму. Та улыбнулась и покачала головой. — Сыновья, которые похожи на матерей, очень красивые, — непонятно ответила она. — Но я была бы рада видеть в тебе хоть что-то от отца. Мама протянула руку и пошевелила худыми пальцами с крупными, неестественно выпуклыми суставами, которые болели по ночам так, что она глаз не смыкала. Му Цин вздохнул и подошел ближе, присел перед ней, потому что так она могла лучше его видеть. — Подумать только, ни единой общей черты с отцом, — улыбнулась мама, дотронувшись до его подбородка. — Разве что упрямство. — Она слегка стукнула его по носу согнутым указательным пальцем. — Мама, — поморщился Му Цин. — Ты опять? — М, — согласно хмыкнула она. — Думаешь, я не знаю, сколько ты работаешь? Отдохнул бы, поговорил со мной. Расскажи мне о Его Высочестве Наследном Принце. Я его и не видела же ни разу, простым людям, как мы, такой чести при жизни не дано. Му Цин искренне надеялся, что мама просто не заметит того, каких усилий ему стоит не выдавать своих эмоций от воспоминаний о первом личном знакомстве с Его Высочеством. Се Лянь вел себя очень дружелюбно и открыто, отчего Му Цину еще больше хотелось уйти из его кельи и никогда больше с ним не разговаривать. Лучше бы он оправдал все его ожидания и высказал ему сполна за этот случай с золотым листком, что Му Цин нашел у дороги, а не общался с ним так, будто он ему, как равный. Равенство еще нужно было заслужить. За равенство нужно было бороться, а не получать его так, словно это пригоршня спелых ягод, брошенная в толпу голодных детишек богатым господином. Му Цин не хотел терять место слуги при монастыре, не хотел, чтобы о нем говорили, как о воре, ведь таких намерений у него и правда не было, но гордость кричала и билась в агонии, когда он в тот вечер вышел от Его Высочества. Потому что быть для него способом продемонстрировать всем свое благородство он не хотел еще больше. — Что ты хочешь знать о нем? — спросил он маму. Она дотянулась и взяла его руки в свои. Му Цин попытался осторожно высвободиться. — Мама, у меня руки грязные, я же убираюсь! — Нашел, чем меня напугать, — усмехнулась она, слабо сжимая его пальцы. — А знать я хочу все, что ты сам готов мне рассказать. Му Цин возвел глаза к потолку и снова вздохнул. Погладил шершавую, сухую ладонь матери большим пальцем. — В монастыре только и говорят, что о его приезде. И работы прибавилось, потому что стали еще тщательнее следить за порядком… — А-Цин, — перебила мама, глядя на него прищуренными глазами, как всегда делала, чтобы получше рассмотреть со своим плохим зрением, — это его никак не характеризует как человека. Он так же добр, как о нем говорят простые люди, кому посчастливилось что-то услышать или узнать? Му Цин прикусил нижнюю губу и опустил взгляд на собственные руки в ее ладонях. Вопросы мама задавать умела не в бровь, а в глаз. — Наверное, — помолчав, тихо отозвался он. Мама со смешком вздохнула и заправила прядь волос ему за ухо. — Упрямец, — произнесла она. — Слова из тебя не вытянешь. Она всегда так говорила. И когда Му Цин был простым человеком и подметал полы, и когда он уже был приближенным Его Высочества, сменив простые монашеские одеяния на тяжелые черные — из плотной, приятной на ощупь ткани. Тогда это было все, что могла оценить его мать, потому что почти совсем лишилась зрения. Когда он приходил к ней в те годы — куда реже, чем раньше, ведь вынужден был почти все время проводить подле Се Ляня, — она первым делом протягивала к нему руки и водила ладонями по плечам, высоко забранным мягкой шелковой лентой волосам, трогала и трогала пальцами жесткие наручи, пока не успокаивалась. Му Цин не знал, что именно она пыталась понять таким способом, но никогда не протестовал. А однажды она сказала ему то, что не стерлось из памяти и спустя столетия бессмертия — жизни, лишенной вероятности конца. — Знаешь, А-Цин, мы с твоим отцом чудесно ладили, потому что с самого начала понимали, что не влюбимся. Но мы были друзьями. Очень хорошими друзьями. Это порой куда лучше, чем любовь. Ты избрал путь, в котором этому чувству нет места. И мне бы так хотелось, чтобы кто-то видел в тебе то, что вижу я. И был с тобой рядом. Му Цин, не зная, что ей ответить, просто погладил ее руку, которую держал в своей. Он слушал ее так каждый раз, обхватив пальцами хрупкую, шершавую ладонь, когда возвращался в этот дом, где так и пахло сухой травой и теплой, летней пылью. Удел божества — отказ от всего, что когда-то было близким и родным. У богов не было права на такие привязанности. Му Цину многим пришлось пожертвовать, чтобы добиться своей цели, но ему не было жаль потраченных усилий. Но было жаль прощаться. Глупо. По-человечески. Даже по-детски. За желание выбраться со дна нужно было платить тем, что ты потом будешь взирать на то, как в этой оставленной позади бездне умирает все, что было тебе когда-то дорого. И не будешь иметь возможности хоть что-то с этим сделать. У небесных чиновников не было столь строгих правил, как у богов Верхних Небес, так что Му Цин все равно продолжал навещать мать при редкой возможности. Она гордилась им и когда он держал в руках метлу, и после — когда он позволял себе нарушать все мыслимые и немыслимые правила, чтобы унимать ее боль, используя духовные силы, которые не для этого ему были даны. А для чего тогда? Он даже предложил ей переехать в дом получше, но мама была непреклонна — хотела умереть там, где когда-то была счастлива со своей семьей. И кем был Му Цин, чтобы ее в этом винить? Даже после окончания войны и смены власти никому не было дела до нищих переулков и тех, кто там жил. Их никогда не считали за людей, так что должно было измениться с крахом Сяньлэ? Последний раз он видел свою мать спустя лишь месяц после того, как покинул Наследного Принца и его семью в попытках хоть что-то сделать по-другому, вместо того чтобы проявлять совершенно не уместное в том случае благородство. Благородство всегда было выбором Се Ляня, но нельзя спасти всех. Нельзя спасти даже кого-то одного, если тонешь вместе с теми, кто и так идет ко дну. Но ни Фэн Синю, ни Его Высочеству это в тот момент было не объяснить. Мама уже не могла ходить самостоятельно, так что Му Цин сбросил с себя дорогие черные одежды небесного чиновника, облачившись в самые простые и неприметные, чтобы взять ее на прогулку. Совсем недалеко от городских окраин находилась небольшая светлая роща у подножия холма, и именно там Му Цин медленным шагом ходил вдоль заросших низкой травой троп, держа мать на руках и наблюдая за тем, как она едва-едва растягивает губы в улыбке, вдыхая лесной воздух. Для него она практически ничего не весила. Он бы и хотел почувствовать тяжесть ее тела, но его собственное было лишено таких простых слабостей. — Как поживают Его Высочество и тот юноша, с которым вы ему прислуживаете? — спросила вдруг мама, закрыв и без того ничего не видящие глаза. — Фэн Синь? Му Цин вздохнул, отводя взгляд от ее лица и наблюдая за тем, как рассеиваются золотой пылью солнечные лучи сквозь негустую листву. — Фэн Синь. С ними все в порядке, — недрогнувшим голосом ответил он. — Держитесь друг друга. Я рада, что с тобой рядом такие люди. Рада, что не оставляю тебя одного. Он ничего ей не рассказал. Не смог бы, даже если бы захотел. Как бы Му Цин ни доверял матери — единственной из всех, — сказать ей подобное казалось еще худшим предательством, чем то, что он уже совершил. Заветное слово «друг» прозвучало в тот день от Се Ляня в момент, когда он просто не мог поступить по-дружески. — С чего ты вдруг заговорила об этом? — Му Цин переместил руку под ее плечами, чтобы она могла поудобнее устроить голову у его груди. Шаль, наброшенная на ее волосы, немного сползла с макушки. Совершенно седые пряди тускло заблестели под солнечным светом. Белые. Не дымчатые, как когда-то, а совсем лишенные цвета. — Ты меня не оставляешь, и я тебя — тоже. — Тебе не нужно больше приходить, — спокойно произнесла мама, кутая подрагивающие пальцы в края шали. — У тебя своя дорога, А-Цин. И я больше не хочу быть тем, что удерживает тебя здесь, когда ты уже больше не принадлежишь этому месту. Му Цин остановился, как будто налетел на невидимую преграду. — Что ты говоришь такое? — спросил он. — Мама! Руки под ней все же дрогнули, но вовсе не от тяжести. — Родной, я едва ли проживу еще пару ночей. И ты это знаешь лучше, чем я сама. Ты всегда был тем, кто не боится смотреть правде в глаза. Так что изменилось в этом случае? Ты вознесешься, станешь небожителем. И для этого не нужно ждать моей смерти. — Что ты говоришь такое? — даже не осознавая, что просто повторяет один и тот же вопрос раз за разом, произнес Му Цин. Мать вдруг подняла руку, несмотря на слабость, и приложила ладонь к его щеке. Му Цин, не моргая, смотрел на нее. Она погладила его большим пальцем по скуле. — Ты красивый такой. — Откуда ты знаешь? — горько усмехнулся Му Цин. Она ведь очень давно не видела ничего, кроме смены света и тьмы под веками. — Вижу. Чтобы видеть красоту, не нужно острое зрение, — ответила мама. — А посмотреть на тебя глазами я смогу позже, когда вернусь в цикле перерождений. Жаль, что это будут только статуи в твоих храмах. Но я к тебе приду, как ты всегда приходил ко мне. Му Цин повернул голову в сторону. Ладонь матери слабо опустилась на его шею. В груди все сжалось настолько, что он боялся задохнуться, но не позволял даже дыханию выдать свое состояние. Он всегда умел держать лицо. Всегда умел, как бы ни было тяжело или больно. Но это была какая-то другая боль. Настолько невыносимая, что от нее все меркло и размывалось перед глазами. Перед матерью это было тяжелее всего. Каждый раз. Каждый раз Му Цин давал ей возможность разглядеть что-то, в чем сам себе боялся признаться. Даже слепой она видела его насквозь. — Твои друзья, А-Цин. Ты ведь не будешь один, верно? — спросила мама, поправляя и без того идеально лежащий воротник на его простых одеяниях. — Они добры к тебе? Мои друзья меня ненавидят, мама. Му Цин тихо и медленно выдохнул, но это не помогло. Он прикусил нижнюю губу так сильно, что она онемела, а во рту стало солоно от крови. Он кивнул, надеясь, что мама почувствует это движение своей рукой, которую так и держала у его шеи. — А-Цин. Му Цин вздрогнул, когда ее ладонь снова легла на щеку — как раз в тот момент, когда с ресниц все же сорвалась слеза. Палец матери мягко скользнул по оставленному ею влажному следу. Он никогда не позволял себе плакать. Ни перед ней, ни перед кем-либо другим. И сейчас она тоже не должна была заметить. Мама ни слова об этом не сказала, только сразу убрала руку, укладывая ее снова на свою грудь. — Может, посидим здесь еще немного? Ты очень сильный, но хватит уже держать старуху, как невесту, — хрипло усмехнувшись, попросила она. — Хочу просто посидеть с тобой рядом. Окинув взглядом рощу, Му Цин приметил поваленное дерево неподалеку и, приблизившись к нему, аккуратно усадил на него мать. Придержал за плечи, чтобы удостовериться, что она не упадет от слабости. Но в маме вдруг словно проснулись давно покинувшие ее тело силы — едва устроившись, она притянула его к груди и обняла так крепко, как не обнимала много лет из-за дрожи в хрупких руках. — Твой папа говорил, что что-то есть даже над Небесами. О чем и боги не знают. Ходят где-то выше самих звезд, но и поверх их голов есть мир, доступный лишь тем, кто уходит из простой человеческой жизни, — произнесла она ему в волосы. — Я смеялась над ним, но сейчас мне и самой хочется в это верить. Жаль, что при перерождении мы ничего не помним. Но какая радость, что ты будешь всегда. Она поцеловала Му Цина в макушку и отпустила. Му Цин осел на землю прямо в траву, обнял ее колени и уткнулся лицом в пахнущую домом ткань ее платья, глотая непролитые слезы. В тот момент ему не хотелось быть всегда. Не хотелось быть богом. Не хотелось даже быть лучше кого-то. Только разлететься на части, чтобы ничего не чувствовать. * * * Поговаривали, что статуи Генерала Сюаньчжэня, бога войны юго-западных земель, соответствовали его истинному облику больше, чем у какого-либо другого небожителя. Поговаривали, что тот не допускал никаких изменений в своей внешности из-за того, что не мог позволить своему изваянию выглядеть не так красиво, как он сам. Люди вообще о многом судачили. Му Цина это не беспокоило. Он надеялся лишь на то, что однажды в затерянных в вечности жизненных циклах кто-то посмотрит на его статую и будет им гордиться, пусть даже и не поймет причин своей гордости. * * * Фэн Синь толкнул его локтем в бок, и Му Цин бросил на него ледяной взгляд. — Очнись, ты уже минут десять смотришь в одну точку. Опять разучился нормально разговаривать? — спросил Фэн Синь, поудобнее усаживаясь на крыше дворца. Му Цин закатил глаза, за что получил еще один такой же тычок в то же самое место. — Хватит уже! — огрызнулся он, собираясь отсесть от Фэн Синя подальше, но тот молниеносно схватил его за локоть и притянул поближе к себе. Му Цин повел плечами, когда Фэн Синь положил на них руку. — Ты никогда не привыкнешь, да? — К чему? — К прикосновениям. — Зачем мне к ним привыкать? — спросил Му Цин. Фэн Синь с усмешкой поцеловал его в висок. — Чтобы не быть таким диким. Века идут, ты не меняешься. Завидное постоянство. Ночное небо все искрилось от небесных фонариков в честь праздника Середины Осени. Му Цин с Фэн Синем впервые почти за девять веков своего бессмертия пропускали это событие, устроившись на крыше дворца, потому что Фэн Синю вдруг взбрело в голову, что отсюда вид будет куда лучше. Му Цин иногда допускал вероятности, что спорить с ним в некоторые моменты просто бессмысленно. Правда виду, что так думал, не подавал. — Не волнуйся, ты снова выиграешь, — уверил тем временем Фэн Синь, смяв пальцами ткань на его плече. — Выиграет Се Лянь, — фыркнул Му Цин. — Его Высочество, как и в последние лет пятьдесят, попросил Собирателя Цветов под Кровавым Дождем не вмешиваться, чтобы все было честно. — Он и честно выиграет. — Но ты выиграешь у меня, разве это не самое главное? Му Цин повернул к нему голову. — Ты опять? — спросил он. Фэн Синь сделал самое честное лицо, на какое только был способен. — Нет, все по правилам. Я тоже не вмешиваюсь. Или ты будешь припоминать мне случай, как я чуточку добавил тебе фонариков для большей радости, еще ближайшие лет двести? Му Цин только головой покачал, вновь переводя взгляд на небо. Куда улетали фонарики, если умудрялись подниматься даже выше новой Небесной Столицы? Может, над Небесами действительно было что-то еще? Выше звезд, над которыми они жили, выше самих богов? — У тебя такое лирическое лицо, ты меня пугаешь, — рассмеялся Фэн Синь, бездумно накручивая прядь его волос на палец. Му Цина это бесило, и он сто раз просил его так не делать, но Фэн Синь упорно делал вид, что его память еще хуже, чем была на самом деле. Му Цин промолчал. В духовной сети кто-то громко радовался. Так громко, что не было даже понятно, за кого. Или Му Цин особо не вслушивался. — Мой отец умер еще до того, как я стал прислуживать Его Высочеству в свои четырнадцать, — произнес вдруг Фэн Синь. — Я знаю. — Да. Он мне сказал перед смертью, что мы встретимся снова в цикле перерождений. А я стал богом. Му Цин нахмурился и посмотрел на него. Фэн Синь наблюдал за блуждающими по небу фонариками, из-за которых темнота становилась зыбкой, размытой и подрагивала, как воздух от плясок светлячков. — Это жизнь, — только и ответил Му Цин, не понимая, почему Фэн Синь вдруг завел эту тему. Они крайне редко разговаривали о семьях, оставшихся в прошлом, которому было уже слишком много лет, чтобы боль оттуда могла дотянуться до них. — Нет. Это не жизнь. Жить вечно — это на самом деле не иметь к жизни совершенно никакого отношения, — произнес Фэн Синь. — Какие речи. Тебя Се Лянь укусил? Фэн Синь рассмеялся и обнял его крепче — уже двумя руками. В этот праздник они никогда не ссорились. Это правило появилось чуть раньше, чем они нашли способ его соблюдать, но все же это уже было что-то. Спустя столько-то лет. — Его Высочество меня не кусал, он же не ты, чтобы меня грызть. — Да когда я тебя грыз? — возмутился Му Цин. Фэн Синь демонстративно оттянул ворот, обнажая уже побледневший укус на шее, затем снова вернул руку на место — на плечи Му Цина. — Ты дурак так ходить?! — спросил Му Цин. Фэн Синь только фыркнул. — Мне нравится. Я не об этом. Просто… что, если наши родители все же переродились? Ты никогда не думал, глядя на все эти небесные фонарики, что, может, какой-нибудь из них от… ну… Красноречие Фэн Синя, которое и так не было его сильной стороной, куда-то подевалось, но Му Цин понял, о чем он говорил. Сам не раз ловил себя на этой мысли и ругал за нее. Что, если какая-нибудь из этих светящихся в высоте точек — послание от тех, кто уже давно ушел в историю и даже не помнит их? Но хотел бы помнить. Потому что над Небесами есть что-то еще, как говорила мама. Фэн Синь хмыкнул и покачал головой. — Забудь. Это глупо, — сказал он. — Мне просто жаль, что я никогда не видел твою маму. Еще тогда хотелось посмотреть, в кого ты такой. — В отца, — буркнул Му Цин, отводя взгляд. — Разве? — Так мама говорила. По крайней мере, по характеру. В преступника, которого казнили. Фэн Синь придвинулся еще ближе, взял Му Цина за руку. С упорством разжал его пальцы, чтобы переплести со своими. И не заговорил, пока не преуспел в этом занятии. — Если он был преступником так же, как ты — предателем, то… я не удивлюсь. В сети духовного общения Пэй Мин громко объявил приглашение в свой дворец, чтобы продолжить праздник уже там. Они все пропустили. Даже прослушали, кто оказался на первом месте по количеству преподнесенных от верующих фонариков. Хотя это было очевидно. — Мама говорила, что они с отцом были в первую очередь друзьями, — сказал Му Цин, сам внутренне холодея от того, что произносил. Он никогда и никому это не рассказывал. — Не были влюблены. Она считала, что это важнее. Фэн Синь задумчиво постучал пальцем по губам. — Мы с тобой как-то проскочили эту стадию дружбы, — проговорил он. Развернулся всем корпусом и обнял Му Цина уже нормально — сгреб, как всегда, в охапку, не слушая ни доводов, ни возражений. — Но так тоже неплохо, м? — продолжил он, тепло выдыхая в его шею. — Два в одном сразу. Мы молодцы? Му Цин прикрыл глаза. Он не будет отвечать на этот вопрос. В конце концов, упрямство отца в нем так никуда и не делось. Маму, наверное, это даже обрадовало бы. Не говоря уже обо всем остальном.