Шёл третий час

Когда громкие тосты стали затихать, чужое хихиканье стало пустым звуком, шутки перестали быть шутками и превратились в сопение, Рей остался один на поле боя. Норман слёг сразу же после второго допитого бокала, и сейчас его пальцы едва-едва касаются ножки того самого бокала. Эмма начала дремать и пускать слюни сразу же после третьего. И в итоге упала лицом в оливье с соответствующим чвякающим звуком. Рей едва слышно посмеялся, но когда понял, что она всё-таки заснула, то сразу посерьёзнел. Будто по щелчку в животе расползлась сосущая пустота, что-то вроде язвы. В тёмных зрачках отражались разноцветные гирлянды родом с ёлки и огонёк одинокой свечи на столе. Тусклый огонёк окружали со всех сторон грязные тарелки с остатками еды, вилки, ножи, ложки, бокалы, пятна на скатерти и недопитое красное сладкое. Рей скрипнул стулом и встал из-за стола, разминая шею. Язва медленно расползалась по стенкам желудка, холодя пространство внутри. Он никогда не пил, и этот новогодний вечер исключением не был. Его препараты, увы, не шли в одну ногу с алкоголем, хотя зачастую это как препятствие не расценивалось. Однако Рей курил, курил нещадно. Слишком часто. По крайней мере, так говаривала Эмма с таким трогательным и жалостливым лицом, что хотелось то ли кинуть ей в лицо недокуренной пачкой и пойти купить такую же, но уже другую, значимую, то ли пойти вразнос и так сильно надраться на годы вперёд, чтобы руки никогда в жизни не смогли бы держать что-то тяжелее компьютерной мышки, а они и не держали. Рея колотило от холода, этот холод кромсал его как будто изнутри, эта язва присасывалась к стенкам живота, проникая глубже внутрь, обволакивая полость, продираясь в грудь. Он склонил голову набок, и натянул на себя клетчатый плед, кутаясь в нём и сплёвывая забивающиеся в рот кисточки. Диван тяжело выдохнул под чужим весом, и дал телу соскользнуть в продавленную ложбинку на диванных подушках. Глаза тёмного стекла вперились в мигающий экран телевизора, на котором ещё несколько часов назад шли «Ёлки». Сейчас крутили «Иронию Судьбы», наверное, чуть позже будут «Шерлока». Рею отчего-то нравились старые советские фильмы, наверное потому, что от них исходило искреннее тепло. Такого в жизни отчего-то слишком мало. Рей чиркнул колёсиком зажигалки и закурил. Глаза заслезились от дыма, он интуитивно прикрыл веки, вдыхая дым. Ему думается, что все волнения с наступлением праздников как-то утихают, всё становится более спокойным, более рациональным, что ли. Затишье перед бурей, наверное. Мама больше не дерёт глотку каждый раз, когда Рей переступает через порог. Мама не специально, она просто не знает, что ей делать, поэтому кричит от безысходности, и Рей её понимал. Он сам стал чаще бывать дома, а вместе с этим и курить в форточку чаще. Они с начала ноября ещё ни разу не перекинулись ни одним словечком, но и не разводили ссор на пустом месте. Рей не думал о том, устраивал ли такой ход вещей маму, но его — да. После начала курса лечения Рей вообще перестал думать. Так стало легче, будто кто-то слегка расслабил доселе душившую руку на шею.Так проще, так легче. Быть проще - два слова, сожжённые по глупой традиции в бокале шампанского. Полупрозрачная белая ваза, подобная цилиндрическому кувшину, соприкасалась кончиком носика с белой чёлкой и плавно перетекала из носика в волосы, калейдоскопом отражавшиеся в глазах из-за курящейся дымки. Рей чуть вытянул шею. Норман лежал, потираясь щекой о стол, его фигурка слабо светилась сквозь причудливые изгибы вазы. Рей подполз вверх, чтобы получше разглядеть Нормана, и Эмму, дремавшую побоку. И дал себе снова безвольно съехать дивана, и сдвинуться в продавленную вмятость. Выждал мгновение. Второе. Третье. Глаза косились на телевизор, а пальцы правой руки нервно очерчивали суставы левой: основание указательного, его середина. Тянули за кончик пальца. Повтор. Так продолжалось несколько раз, пока Рей смотрел в то самое пространство между слишком-сложно-думать и телевизором. Докурил, вынул сигарету изо рта и закопал под горсткой старых сигарет в пепельнице. Он знал, что курить - лёгкий травить не жалел. Рано или поздно эта привычка настолько въелась в грязно-зелёное окружение, что стала лишь фоновой фишкой, ничем важным, ничем существенным, как и всё то, о чем Рей не жалел, и чем не забивал свою голову. Морзянкой в голове долбили собственные убеждения: «Будь проще». Жалел Рей сейчас только о том, что что встал с дивана, худо-бедно прикрываясь тонким синтетическим пледом. Лучше бы и дальше сидел, пусть и без чая, но не мёрз у чайника, беспонтово дожидаясь, пока тот закипит. И тогда он не смотрел бы на глянцевую поверхность столешницы и не наблюдал бы свои мешки под глазами, в которые впору класть монеты. Будет что-то вроде кошелька. Но хуже - вряд ли. Лучше - тоже вряд ли. Рею параллельно, отражению — тоже. По сути все ждут, пока щёлкнет чайник, и рано или поздно возвращаются к процессу ожидания. Только дело тут не в чайнике. Эмма сейчас бы попыталась подбодрить, хлопнуть рукой по плечу. Может, обнять или выдать какую-нибудь несуразицу, которая заставит усомнится в её здравом рассудке, но все сомнения тут же утонут в заливистом как колокольчик смехе. Отражение ехидно дрожало, чмырило одним своим существованием. Рей покрутил пальцем у виска в ответ, а потом прошаркал тапочками к столу, утаскивая чашку, и разворачиваясь на исходную точку, снова встречаясь лоб в лоб с отражением, старательно отводя глаза и пересчитывая собственные пальцы. Чайник щёлкнул, и Рей отвлёкся, пытаясь совладать с внутренним тремором где-то в районе желудка. Протянув ладонь к чайнику, он дотронулся до ручки и тут же зашипел, отдёргивая ладонь. Болью обожгло сильнее чем планировалось, — Рей подул на ожог. Хотя, не планировалось это, нет. Всё случайно, конечно же случайно. Бывает. Проехали. Всё-таки отрезвило. Обернув руку пледом, Рей всё-таки влил содержимое чайника в чашку и стянул с плошки уже использованный чайный пакетик. И начал топить, дёргая за ниточку. Процесс успокаивал, руки послушно продолжали движение, пока Рей гипнотизировал бултыхающийся пакетик, который то опускался под воду, то всплывал на поверхность. В чае булькали пузырьки, как будто пакетик мог дышать, ха-ха. Боль от ожога утихала, волдырей не намечалось. Мама опять будет праздновать одна. Она, конечно, шутит, что не одна, а на пару с бокалом вина, поэтому ей, естественно, не одиноко. Но Рей же в курсе, он же знает, что маме, как и ему, уже ничего не нужно. Поэтому приходит каждый год в начале декабря и наряжает ёлку один, пока мама на работе. Затем, конечно, уходит, он же не дурак, он может предугадать, чем закончится его появление. Что-то внутри Рея скукоживается, и на душе становится противно, когда мама повышает голос, от её лекций паршиво и тошнит. Так гадко на душе бывает только тогда, когда знаешь, что она права, так кричат родные люди, когда видят в детях или родственниках собственные ошибки. Так и было. Рей тогда её не слушает, уходит, хлопнув дверью перед носом, а потом долго-долго сидит на ступеньках своего же дома и смотрит не на небо, а в него. Прямо внутрь, будто пытается найти слиток золото между постоянной серости. На лоб падает капля. Одна. Вторая. Освежает, отрезвляет, он наспех закидывается таблеткой, тут же вставшей поперёк горла, и только тогда поднимается, чтобы уйти. После того как чай заварился, Рей добавил в чай дольку лимона, тоже мирно коротавшую жизнь на плошке, дольку разочарования в наступающих праздниках и закусил бессонницей. Вооружившись чашкой, Рей прошагал мимо сопящей парочки, растянувшейся по всей площади стола, и присел на свободный стул, поставив с обречённым стуком чай на свободное пространство. Рей поглядел на мирно спящих друзей, и в голове промелькнула мысль о том, что пледа на ещё две спины у него не хватит, поэтому подорвался с места и постарался как можно тише сдвинуть занятые стулья вместе. Сморщившись, будто от сердца отрывает, он накинул плед на парочку и вновь вернулся на свой стул. Сел. Поменял позу — закинул ногу на ногу. Затем сел ровно. Положил руки на стол. Побарабанил пальцами, подняв взгляд на тусклую люстру. Тронул пальцем чашку, в которой давно остыл чай. И тут же отдёрнул его как ошпаренный. Зачем он заварил чай, если даже пить его не собирается. Рей положил голову на руки, тут же съехав по наклонной. Он протёр лицом скатерть, её свободный от тарелок краешек, и, так и не выпрямляясь, посмотрел сквозь щёлку между рук на кольца. Парные. У обоих на безымянных пальцах. У Эммы. И, соответственно, у Нормана. Этот факт пускал в рот едкую кислинку, разъедающую внутреннюю сторону щеки. На часах без пяти два, чай остыл, и Рей начинает новый год в битве с бессонницей.