Ромашки в крови

— Теперь я прошу от жизни лишь одного: чтобы она спровадила тебя подальше от меня. — Прощай, Геральт. Лютик уходит, даже не зная, куда его несут ноги. А какая, впрочем, разница, когда внутри остались лишь руины? Он наивно доверял, раскрывался, любил… но что получил взамен? Злобу и неблагодарность взамен на готовность отдать всю душу, посвятить сотни тысяч баллад, пожертвовать собой, если это понадобится, в конце концов? Разве это справедливо? Хотя… справедливость в жизни барда казалась чем-то из области фантастики. Сколько раз его били, прогоняли с криками? Сколько человек ненавидит его и желает смерти? Да только вот на них всех Лютику плевать. В отличии от Геральта. Вот и сейчас в горле стоит ком, причем далеко не метафорический. Тошнота душит, сжимая глотку. Бард чувствует: что-то душит его, мешает дышать. Закашливается, чувствуя на губах железный привкус крови, а во рту — нечто отвратительно прилипшее к нёбу, щекам, зубам, языку. Сплевывает и шарахается: порозовевшие от крови лепестки ромашки. Это уже конец. «Цветочная болезнь» не поддается лечению. А вот мучительная смерть обеспечена. Лютик полощет рот водой из ближайшего родника, но даже это помогает слабо и некоторые особенно противные лепестки застряют между зубов, а рубаха и так перепачкана кровью. Идти куда-либо не имеет смысла: с его силой чувств барду осталось не больше недели. Приступы кашля пока что не слишком сильные, но кажется, что все горло расцарапано кровавыми сгустками и цветами ромашки. А уже к ночи в конечностях появилось чувство, будто изнутри тело пронзают сотни игл. Бледный, как бумага, сотрясающийся от боли, Лютик жадно пьет родниковую воду, отвлекаясь лишь чтобы снова откашляться. Клонило в сон, но адское чувство, будто плоть пронзают, разрывают изнутри, не давало даже задремать. Перед глазами же, казалось, встала мутная пелена. Все будто плыло. Казалось, эта ночь бесконечна, хотелось, чтобы эти мучения поскорее закончились, но об этом нет смысла даже мечтать: болезнь будто нарочно будет истязать его, заставляя биться в конвульсиях от боли. Наутро, наверное, тело уже стало не таким чувствительным к прорастающим изнутри цветам: только рвота, пачкавшая лицо и одежду кровью, рвота, в которой примерно половину составляли уже полноценные соцветия ромашек, и трясущиеся, буквально ходящие ходуном руки. Не было сил даже встать: бард едва смог перевернуться на живот, чтобы не подавиться своими же кровавыми сгустками и словно раздирающими тело изнутри цветками, забивавшими полость рта, прилипавшими к губам, заполнявшими рот: выплевывать их с каждым разом было все труднее. Железный привкус уже стал привычкой. Разрывая плоть, сквозь кожу прорастали цветы, оставляя отвратительные раны, из которых сочилась кровь, стекая и впитываясь в землю. Нежные ромашки распускались на теле барда, превращая его в цветочную поляну. От боли Лютик уже находился в полубреду, чувствуя, что вот-вот уйдет в отключку. Где-то вдали слышался смутный стук лошадиных копыт, и уже не было понятно, правда кто-то едет рядом или это предсмертная проекция воспаленного мозга, как и все тело, проросшего цветами, запутавшимися во взмокших от пота кудрях. Голубые некогда яркие глаза безучастно уставились в одну точку. И это тот самый яркий, светлый, не в меру болтливый Лютик, которого знал Геральт? «Что же со мной стало?» Беспорядочные мысли прервал очередной приступ кашля и рвоты. Кровь была темной, как и в последнее неопределенное время. Из ниоткуда вырисовалось до чертиков знакомое лицо, обрамленное блондинистыми волосами. «Вот и все. Предсмертные галлюцинации. Последняя баллада спета». — Лютик, блять! Что с тобой? Кто тебя так? «Он пришел? Но… зачем? Сам же хотел, чтобы я ушел от него куда подальше». А у Геральта — шок. Проезжая мимо, он не искал встречи с бардом — его занесла сюда непредсказуемая судьба. Лютика, истекшего кровью и проросшего цветами, он заметил случайно. — Из-за кого ты?.. — охрипшим голосом спрашивает ведьмак. Глаза барда закрываются, а кожа… черт, кожа неестественно бледная. Как у трупа. — Ты слышишь меня, Лютик? Он еще слышит, хоть весь истек кровью, а пульс совсем слабый, хотя его тело изуродовали эти блядские цветы и он не отключался из-за болевого шока до этого момента только каким-то чудом. На губах — искореженное подобие улыбки, а кровотечение уже почти остановилось: количество, которое бард уже успел потерять, четко гласило, что жить он не будет. Те, кто подхватил «цветочную болезнь», никогда не выживают. — Лютик? Ответа не следует. Не последует уже никогда.