Ошейник

Он зовёт её своим светом, но в словах, слетающих с его губ нет теплоты. В его прикосновениях — нет ласки, одно лишь довольство обладанием. Александр полый, услышишь гулкий звон, если постучать костяшкой по этим плотным стенкам. Все Алину за глаза называют птенчиком в его руках — маленькой искоркой, что оберегаема его силой. Да только Алина сама знает: птица она, потому что в клетке заперта, будь она хоть трижды золотой. Она завистливые взгляды ловит каждый день, по улице проходя и попадая в фокус вездесущих папарацци. Шакалы ей кости обмывают шершавыми языками, острыми строками проходясь по каждой шмотке и выбившейся пряди волос. Чтобы позднее — лебезить перед её мужем, стелясь да подставляя уязвимый живот. Алина ловит себя на мысли, что вспорола бы каждый. Наверное, это тьма Александра проникает в её лёгкие с каждым его поцелуем, леденящим нутро минусовой температурой. Иней колет ей кожу с обратки, а смола в глазах Александра так глубока и так насмешлива, что Алина, право, в ней утопает. Все эти богатые суки не принимают её и не верят в сказки и счастливые концы. Алина тоже не верит, ибо ощущает себя поставленной на камин статуэткой, а не принцессой, что встретила тёмного принца на балу, дабы наделить его сердцем. Нельзя дать то, чего никогда не существовало. Алина, право, горькую пилюлю истины глотает слишком поздно. Будучи повязанной не обязательствами, а чем-то куда более страшным. Зависимостью. Багра смотрит на неё со злой жалостью. И слепой дурёхой зовёт. Алина кивает, соглашается. Но уйти не может. Будто её присутствие оберегает Александра от мира, тьму её сребоглазую с жёсткой ухмылкой и собственническим прикосновением к плечу. Железной хваткой, от которой не остаются синяки — шрамы слишком глубокие, чтобы быть зримыми. Не Александра от мира стоит оберегать. А мир от него. — Он чудовищен, — говорит Мал, брови хмурит так сердобольно и героически, что Алина смягчается всей сутью. Накрывает его запястья своими, гладит успокаивающе. Хотя кто бы её, внутренне дрожащую, успокоил. Но она только улыбается и поправляет капюшон, раз за разом проводя пальцами по краям. Расправляя несуществующие складки. Солнцезащитные очки в темноте захудалой кофейни смотрятся комично, но Алина готова как угодно укутаться и шутом всяким выглядеть, лишь бы не попасть под прицел этих оголодавших до грязных сплетен тварей. — Я спасу тебя. Одно слово, Алина. Алина смотрит ему в глаза и думает: когда же этот мальчишка отбросил свой эгоизм? Или то — очередное его проявление? Неспособность смириться, что её, как главный приз, увели из-под носа? Словно бы на её коже стоит штамп — шрам да метка, что она с потрохами принадлежит Александру. Алина улыбается, пока внутренности сворачиваются тугим узлом до подступающей тошноты. — Мне что-то нехорошо, Мал, — она ускользает всё той же птичкой, что раз за разом возвращается в свою клетку. В спасительную тьму. — Он бьёт тебя? Мучает? — Мал за руку её хватает, словно наручники застёгивает. Алина методично освобождается. Ей не нравятся эти посягательства. — Нет, Мал. Не бьёт, — отрезает она, перестав улыбаться. И уходит, не обронив, что Александру хватает одних слов да той тьмы, что пропитала Алину до корней волос. Собственники и чудовища. Все они. И ей бы бежать от обоих, голову сломя, ломая хрустальные туфли, выбрасывая каждую побрякушку, да только куда ни повернись — проклятые глаза в каждом прохожем. — Я приготовил для тебя подарок, — говорит ей Александр тем же вечером. Алине незримо дурнеет от мысли, что он вполне может ей голову Мала на серебряном блюде преподнести и в следующую секунду попросить передать ему салфетку. У Александра в руках бархатная коробка. Слишком большая для кольца или браслета. — Спасибо, — говорит Алина. Ей не нужно заглядывать внутрь, чтобы ослепнуть об блеска алмазов и ювелирной красоты — наверняка лучшей работы мастера. Наверняка ожерелье под заказ. Александр прижимается стылыми губами к её лбу. Обледеневший, бессердечный её мальчик. В Алине всё ещё тлеет угольком надежда, что она сможет его отогреть. И потому она принимает этот дар. И позволяет застегнуть этот ошейник.