Пыль на языке.

Когда всё идёт плохо, мы мечтаем вернуться в тот отрезок нашей жизни, когда всё было хорошо. Складно, понятно, неосознанно свежо – в то время, когда хотелось по-настоящему дышать полной грудью, встречая весенний ветерок, а не плотно прижаться лицом в подушку, истошно крича, молясь, чтобы кислород из жгучих легких просто испарился, испарился без этого чертового вздоха, неизбежного возврата. У России давно весь весенний ветерок из легких улетучился, а воспоминания перемешались друг с другом, образовав щемящее ощущение пустоты внутри. Да и воздух по вкусу всё больше стал напоминать пыль, и, русскому кажется, она начала оседать на его языке противной россыпью. Он не видит этого, рассматривая себя в зеркале, но явственно чувствует. А спросить и не у кого, так ли права его правда. У каждого всегда будут моменты, когда захочется вернуться назад, перемотать жизнь и нажать на паузу. В каждой голове будут храниться воспоминания, в которых было настолько легко, что сперва не поверишь – с тобой ли всё это произошло? С тобой. И поэтому каждый будет кусать сухие губы в ошибке, поэтому каждому будет отвратительно, ведь это «легко и счастливо» позади; пропущено, незамеченно и принято, как должное. У Федерации есть такие воспоминания, он хранит их в сером конверте, чтобы те точно не исчезли, доставая каждый раз, как действительность становится всё более невыносимой. Каждый вечер, особенно по вторникам. Сегодня вторник, стрелки показывали поздний час, а криво повешенное зеркальце – парня, сидящего на полу и облокотившегося на спинку кровати, пытающегося открыть конверт дрожащими ладонями. Действо получалось неловким, жалким; будто промёрзший до костей пёс пытался погреться у небольшого костра, но его всякий раз жестоко прогоняли прочь, бросая колючие палки в несчастного. Наконец бумага поддалась и зашуршала под чересчур тонкими пальцами. РФ слабо улыбнулся, доставая из конверта несколько потрёпанных фотографий; отец всегда говорил улыбаться, пока лицо не онемеет, а рот не разорвётся, – у России так не получается, если честно, однако он пытается. Мысль превратила слабую улыбку в косую, увядшую. Сегодня был дурной день, не стоит его продолжать. Глаза цвета туманного неба посмотрели на первый снимок, задерживаясь на нём, чуть придавливая пальцами; фото было черно–желтым, немного помятым временем, где-то и уголка не хватало, не имеет значения. На нём были изображены несколько стран, стоящих возле небольшого деревянного домика в летнюю пору. Улыбающихся. Счастливо улыбающихся. Почему-то Россия тоже улыбнулся, неосознанно. Во взгляде смешались тоска и память о том жарком дне, наполненным смехом и работой во дворе, а также сладким лимонадом. О Господи, каким же был сладким тот лимонад... Губы бегали то вверх, то вниз. Юноша прикрыл глаза и накрыл ладонью рот, касаясь пальцами носа, ощутимо надавливая на кожу. Россия вздохнул, бережно положил фотографию на пол, приступая к следующей. Такое проведение вечера ненадолго отрезвляло мозги, при этом отвлекало, при этом делало хуже. Страна понимала, что с каждым новым просмотром старых снимков, ему становилось только хуже, болезненно пусто, удушающе обидно. Но он продолжал хранить эти воспоминания, несмотря на всё. Ему казалось, что выброси он их или потеряй – больше ничего и не останется, абсолютно. И это постоянное «абсолютное ничего» внутри пугало парня намного больше, чем жгучее соленое ощущение в глазах и сковывающая тело обида. Лишь поэтому он продолжал. Потому что слишком трус, чтобы отпустить, забыть и попрощаться навсегда. Потому что слишком боится, что долгожданный «вздох» не наступит. Отец был бы им очень недоволен, презрительно скривил губы и бросил на него тяжелый взгляд, отвернулся. От него же все отвернулись, вряд ли он стал исключением. Федерация хотел бы верить, что стал бы. На другой пожухлой фотографии уже во всю царствовала зима, снег, сугробы и горки; а трое ребят беззаботно лепили снеговика, носом у которого была не морковь, а обычный толстый сучок. На нём тоже улыбались, правда, Беларусь тогда чихнула, поэтому её лицо вышло слегка смазанным из-за резко закрытых глаз. — Она ещё заболела потом... — раздался в былой тишине охрипший от долгого молчания голос русского, он протянул фразу, будто точно пытался вспомнить, — ...Сильно... Да... Вновь неясный вздох. Воздух не закончился, а пыли на языке всё больше. Она от этих фотографий? Юноша опрокинул голову назад, неудобно изогнув шею, приземлился затылком на матрас кровати. — Устал, — вслух вынес для себя вердикт РФ, отпуская фотографии в недолгий свободный полёт. Ладони легли чуть ниже лба, прикрывая глаза, что жмурились от желтого света комнаты. Со стороны двери послышался шум, небольшой, едва уловимый. Он слышался и несколько мгновений раннее. Будто кто-то хочет, но не решается войти в комнату. Да и кто Россия такой, чтобы говорить гостю, что ему делать? Ответ очевиден, но русский ничего не сделал, даже руку не отодвинул и глаз не открыл. Правда, честно устал. — Снова вытащил этот мусор? — голос не по-настоящему груб, пытается таким казаться. Старшие всегда стараются казаться более взрослыми перед младшими, стоит ли их за это судить. — Отрада не может быть мусором, Украина, — пусто волочит языком Федерация, но на брата так и не смотрит. Не смотрит и тогда, когда тот присаживается рядом, подобрав один из немногочисленных снимков с пола. Россия понимает, почему украинцу не нравится всё это, прекрасно. Только признавать не хочет. Не хочет признать, что прошлое тоже бывает плохим и убогим. Не хочет признавать, что есть те, кто туда никогда не вернутся ради пары хороших минут. Просто не хочет, поэтому не смотрит, как искажается лицо брата, когда тот глядит на фотографию. — В твоём случае – всегда, — говорит он ради того, чтобы хотя бы что-то сказать. А может, в самом деле так думает. Россия молчит. Затем поднял голову, сгибая колени, позже кладя на них ладони. Он смотрит на брата со всем запудрившим ему мозг туманом в глазах и ничего не говорит. А потом его лицо искажает непринужденная улыбка, такая легкая, будто нарисованная одним мазком тонкой кисти. — Наверно... — небрежно тянет юноша, щуря один глаз, — Можно мне кое-что проверить? — Проверить? — повторяет Украина, внимательно следя медовыми глазами за выражением лица младшего. — Да. — Ну, попробуй. Первое, что замечает старший это проступивший румянец на щеках Федерации после его ответа, второе – потянувшегося к его губам брата, которого он не стал отталкивать, даже не попытался. Холодные и сухие губы прикоснулись к мягким, налитым кровью, нежно. Сначала Россия поцеловал правый уголок, затем оставшееся, проникая внутрь родного рта пыльным языком. Русский вполне считал, что украинцу станет противно от его вкуса, и он оттолкнёт его, отвернётся и проплюется. Ничего из вышеперечисленного не произошло, парень углубил поцелуй. Украина по вкусу напоминал солнце, весеннюю траву, немного естественный привкус. Юноше не казалось, когда РФ прижимался к нему настолько сильно, будто теперь он единственный оставшийся маяк, по которому тот может вернуться обратно. Если бы старший сейчас открыл глаза, в его медовом взгляде пылали те чертовы фотографии, покрываясь едкой ржавчиной. Они не нужны, чтобы вспомнить. Они не нужны, чтобы забыть, если есть он. Есть он, Россия, тебе не нужны воспоминания в конверте. Поцелуй закончился быстрее, чем начался. — На языке много пыли? — спрашивает русский, надеясь на правдивый ответ. Стыдливо не поднимает взгляд. Украина глядит на него мгновение и самодовольно усмехается. Беззлобно, конечно же. Звонко хлопнул по плечу. — Единственная пыль – у тебя в голове, дубина, протри уже полки, мусорщик.

Не стоит жить в вечных мечтах о прошедших временах, так ты упускаешь самое стоящее. Настоящее.