i found the breath I was searching for

В первый раз они встречаются в пятницу, в канун Дня Независимости. Энн неловко топчется у калитки, осматриваясь по сторонам. Ну, дом на месте, значит, на тусовке выжить можно. Если сложить всех подписчиков инстраграммов присутствующих там людей, то получится чуть больше, чем население планеты. Энн заходит в дом, не стесняясь, вслух разговаривая сама с собой: классик сказал, что в Лос-Анджелесе каждый – звезда. Ситуация, конечно, сюр: «А у вас такое было: слушаете группу с начала их создания, мечтаете попасть на их концерт, а потом сворачиваете куда-то не туда, но зато бухаете дома у ударника этой самой группы?». Где-то в прихожей дома Джошуа Уильяма Дана до Энн наконец-то доходит, в чем суть: это была многоходовочка подруги, которая сюда не собиралась приходить вовсе. Видимо, не все готовы смириться с любовью Энн находиться дома неделями, и поэтому получается такая (чрезвычайная) ситуация. Лишь природное обаяние Алексы и сладкое «ну пожалуйста, Энни» заставило её сюда прийти. Здесь крутят и Бибера, и Дрейка, под томные треки Арианы-Селены-Адель все вокруг целуются и обнимаются, а полупьяный Брендон Ури орет, как всех вокруг любит. Гвоздь программы - Джош Дан, пьющий стопку каждый раз, когда видит собственное лицо в телевизоре (следовательно, он напивается быстрее всех). Иногда к Энн подходят люди, крутятся-вертятся вокруг неё, докапываются с расспросами про её кислую мину и напиток в руке, предлагают в шутку всякие непотребства, но все заканчивается тем, что возникшая из-за ее спины Холзи всех разгоняет и целует её в щеку, что-то ей шепчет и уходит смеяться над другими туда, откуда и пришла. Это весело - Энн нравятся такие дамы. А еще музыка у Эшли классная. И есть, что выпить неалкогольного. Тогда почему она продолжает сидеть в самом темном углу? Во всем виновата Алекса. Направляясь сюда, Энн думала, что она сможет расслабиться и развлечься с подругой, а сейчас, когда вокруг нет близких друзей, ощущение неминуемой беды щекочет ей затылок и сводит дыхание. Ей даже страшно спрашивать, где здесь туалет. Энн усаживается уже на другой диван, но тут к ней подлетает её знакомая, и конечно же она умрет, если не спросит, почему она грустит, и начинается очередное «хочешь, я познакомлю с ‘известным именем’? Сзади тебя стоит ‘известное имя’, пошли поболтаем? ‘Известное имя’ спрашивала про тебя». Девушка благодарно и покорно ей улыбается, но клубничный мохито в ней вскипает от злости и желания притвориться каким-нибудь креслом или чем угодно, лишь бы не трогали. Она все ещё хочет расслабиться, но в условиях происходящего сделать это сейчас невозможно - к ней подсаживается девушка, которую она видела пару раз до этой вечеринки на других таких вечеринках, и всё, что Энн о ней запомнила - она очень любит поговорить. Когда она с кем-то не разговаривает, у неё начинается паника. – Мда, это, конечно, просто капитальная пизда. Я думала, тут будет больше девчонок, – внезапно начинает знакомая незнакомка. – Ну, тех, которые не бешеные и которые не только по мальчикам, – вздыхает девушка. Энн неловко хихикает, делает огромный глоток, и её язык резко немеет. Ей что-то подсыпали? Больше ни ногой на такие мероприятия. Язык возвращает свою чувствительность, когда девушка начинает жестикулировать и повышать немного голос, и Энн начинает смеяться с мысли о том, что ещё пару лет назад она мечтала бы оказаться здесь, а сейчас качающийся и спотыкающийся об всех Джош Дан начинает ей надоедать. – ...Ты сидишь с лицом прокисшего молока, та тоже ходит вся такая грустная девочка, ну вас всех в... – девушка встаёт и направляется к столу с бутылками, все также бубня себе что-то под нос. Поразительно: чем больше Энн молчит, тем больше с ней разговаривают. На кухне тихо и практически ничего не слышно, и вообще-то Энн бродит по дому в поисках ванной комнаты, однако она даже рада, что натыкается на это место. Кухня слишком уютная для такого огромного дома. Девушка, спрятавшаяся от тяжести бренного мира у окна, напротив двери - добавляет еще больше уюта. Окна раскрыты настежь, и девушка немного перевешивается через подоконник. Из кармана мигает телефон, а в правой руке у неё - электронная сигарета. Энн - художница, цвета - то, для чего она существует, а значит, первое, на что она обращает внимание, когда кого-то встречает - глубина и разнообразие оттенков. Цвет волос - кофе с молоком. Штаны - полосатые, семь оттенков фиолетового-розового-синего, подвороты и кожаный ремень. Лавандовый топ завязывается сзади на какой-то хитровыделанный узел. Белые кеды на миниатюрных ступнях, и Энн думает о том, что эта обувь, должно быть, куплена в детском магазине, ну потому что не может быть нога настолько маленькой... Все помещение в арбузе. Дым, вероятно, ещё долго не будет выветриваться. Энн забывает, что хотела, но здесь есть доступ к воде и чайник, следовательно она может наколдовать себе чай. В нужное время в нужном месте. Девушка так и стоит намертво в одной и той же позе, и уходить, кажется, не собирается. Энн клянётся, что будет игнорировать все, что ей сейчас скажут, если вообще скажут. Энн обещает, что ни с кем не заговорит сегодня. А потом девушка разворачивается, и конечно же, Энн её узнает. Где-то за дверью раздаётся звонкое «а что, Лиза не намутит нам сегодня белого русского?». Кто вообще считает это смешным спустя столько лет? – От кого прячешься? Бровь Энн стремительно взлетает вверх, а глаза испуганно смотрят на девушку волнительным ледяным серо-голубым оттенком. И единственное, о чем она может думать - её голос в живую точно такой же, как и в той песни, которую Энн слушала по дороге сюда, впрочем, как и в любой другой песни их группы. – Ото всех. Энн обещает, что Лиза - исключение. Она так и стоит перед певицей, но уже рассматривая не одежду, а её лицо. Хоть кто-то с ней практически на одном уровне. Лиза прячет электронку в карман, и вроде как она должна заговорщически подмигнуть, ну или напрямую попросить, чтобы её не выдавали, потому что, ну, она же... поёт? Давно она вообще курит? Но с другой стороны, кто и что ей скажет? Она же Лиза. Она что, не человек что ли, ей теперь не расслабляться? Энн молится, чтобы её лицо не выглядело сейчас пустым, а её лоб не выдавал наличие одной единственной клетки. Что ей известно? Прошла ровна половина две тысячи шестнадцатого, а Лиза выпустила свою линию одежды, снялась у кого-то в документалке, забежала в гости на какую-то известную песню к какой-то известной певице и собрала пару стадионов весной в России. Отшучивалась про новый альбом и снимала видосики на ютубе. Ах да, безымянный палец. Её кольцо выглядит слишком обычным. «Вот если бы я делала ей предложение...», думает Энн, но её прерывают очень (не)вовремя. – Это мохито? – Лиза кивает на стакан в руке Энн. – Клубничный. «Господи, ты что, в первый раз с людьми разговариваешь? - спрашивает саму себя Энн. - Если ты справилась с Джошем Даном, значит и с...» – Походу, ты единственная, кто здесь не пьёт сегодня. – Я думала, у тебя обычный апельсиновый сок. – «Подружка гангстера» называется. Попробуешь? А потом Лиза закатывается глаза, мол, сама сказала, что ты не пьёшь, сама и предлагаю выпить, ну не дура ли, и уже хочет что-то сказать, как вдруг Энн уверено кивает: «давай». Скорее, даже, «ДАВАЙ!» И Энн знает, что ей не стоит пить, Энн помнит, почему ей не стоит пить, но черт возьми, когда она ещё попробует коктейль «подружка гангстера» собственно у самой Подружки Гангстера? Конечно, Лиза никогда не была замечена за чем-то таким, однако это прозвище подходило как нельзя кстати к её взгляду. Она спрашивает, как коктейльчик. Энн пожимает плечами: ну да, что-то алкогольное, что-то апельсиновое. Лиза хихикает и поясняет, что это вермут и джин. Намешали специально для неё. Энн думает, что надо запомнить рецепт, потому что два маленьких глоточка ударяют в голову и она выдаёт чересчур уверенное для самой себя: – Как поживает Грэмми? «Молодец, темы лучше не могла придумать, да?» – Понятия не имею, – Лиза пожимает плечами, даже не шевельнув бровью. Её лицо вроде бы что-то выражает, а вроде бы олицетворяет песню Poker Face, включившуюся очень вовремя где-то в зале. – Валяется где-то в подвале. Энн авторитетно мычит в ответ, мол, ага, понятно, такая же фигня, подруга. Но с другой с другой стороны, а как ещё на это реагировать? Лиза резко заливается громким смехом: – Прости за искрометный юмор, прошёл год, а мне все ещё неловко об этом говорить. Энн шумно выдыхает, и Лиза начинает хохотать ещё больше, и потом уже схватывается за живот, потому что все никак не может остановиться, и чтобы ей успокоиться, ей приходится усеться на рядом стоящий неудобный стул. А затем она допивает коктейль, и неожиданно серьёзным тоном спрашивает, есть ли какая-нибудь премия по типу Грэмми для художников. Энн теряется: по сути, какая-нибудь, да должна, но Лиза её прерывает: – Я видела твои работы мельком, но если такая премия действительно существует, то они просто обязаны тебе её дать. Энн теряется ещё раз, с её губ срывается предсказуемое «но откуда?», и Лиза начинает ей объяснять. Конечно, Энн имела популярность как и в соцсетях, так и в реальной жизни, на её лекции по монументальной живописи много кто хотел попасть, да и вообще она не первый год крутится в известных кругах, но как это связно с альтернативой музыкой и творчеством Лизы в принципе? – Что тебя сюда привело? Энн переспрашивает в надежде, что Лиза забьет и не повторит вопрос, потому что ещё полминуты до этого они обсуждали старую выходку Билли Джо, ещё три минуты назад какое-то популярное видео, а десять минут назад вообще Обаму, и подстраиваться под такой ход мысли очень тяжко, но. Это так странно - Лиза произносит вопрос, который Энн задавали сегодня 23 (двадцать три) раза, но это первый, когда Энн не отшучивается и реагирует спокойно: – Понятия не имею. Ну, вернее, я должна была прийти с подругой, а она не смогла. – А я с дуру пообещала Питу Вентцу в этом году чаще общаться с людьми, и теперь он припоминает мне это при каждом удобном случае. В системе координат Лизы все просто и обыденно. Ну, раз Пит Вентц попросил - надо прийти. Как же ему отказать. Энн тоже не знала, как ему можно отказать. Как вообще Питу Вентцу можно в чем-то отказать. Светло-карие глаза наполняются интересом. За час их спонтанного и плавно текущего диалога к Лизе подходят десять раз, к Энн - всего лишь два. Улыбка Лизы отработана годами, и когда она удаляется на минуту за новым напитком, Энн слышит, как обладатель известного всему миру голоса кому-то шепчет, мол, поговаривают, что Лиза скоро закончит с музыкальной карьерой и станет директором лейбла. Они знакомы всего лишь час, но Энн ловит себя на мысли, что Лиза органично выглядела бы в роли босса, а ещё она выглядела бы органично рядом с ней. – Я только сейчас вспомнила, что у меня скоро день рождения. Я такая старая, – в руках у Лизы уже другой коктейль. – Двадцать три - ещё не старость. – Мне двадцать восемь исполнится. – Ну, по крайней мере, ты не попала в клуб. – А почему ты уверена, что за полторы недели ничего не произойдёт? Холзи поёт про грустные глаза, и теперь Энн ясно, кого она имела в виду. Поразительно, как много можно сказать, не говоря вовсе. Энн запоминает взгляд и напоминает себе сесть за мольберт сразу же, как она вернётся домой. Зрительный контакт длится непростительно долго. Энн плавится также, как и лёд в её стакане. – Придумала! – хлопает в ладоши Лиза. Дом пропах косяками, сладкими духами и приторными запахами вейпа, на часах - восемь вечера, и для кого-то вечеринка только начинается, и пока Лиза тянет Энн к выходу, последней кажется, что она вернулась в 2007 и оказалась на типичной подростковой тусовке. Только вместо пьяных и блюющих старшеклассников спившиеся музыканты, а из каждого утюга орут не Fall out boy и, собственно, группа Лизы, а Weekend. Кто-то прыгает в одежде с разбегу в бассейн, кто-то играет в гостиной в крокодила, а какой-то парниша («ну этот... с ними тусуется постоянно... господи, как из всех запомнить-то») хозяйничает за стойкой и делает собственноручные коктейли. Лиза подходит к мальчику со спины, что-то шепчет ему на ушко, и он сует ей в руки бутылку красного. Лиза хватает её за большой палец, и Энн то и дело приходится толкаться и пихаться с толпой народа. Они выбираются чересчур долго, потому что каждый считает своим долгом докопаться, куда они уходят. Люди повоспитаннее напоминают, что Лиза обещала здесь быть до самой ночи, люди попроще шутят про то, что скажет Кевин. Лиза отмахивается и что-то мычит-рычит-жужжит в ответ. Энн не думает, что скажет муж Лизы, но думает, что у них много точек соприкосновения. Когда они проходят мимо огромной плазмы, по мтв в сотый раз за день крутят приевшийся уже всем Stressed out, и Лиза находит поразительно смешным позу Джоша, в которой он спит на кровати у стоявших рядом родственников. Она тыкает пальцем куда-то ему в грудь, и отпечаток остаётся на экране, а через секунду утыкается уже в грудь настоящую, потому что вашего Джоша Дана там и тут показывают: – Эй-йо, алло, Пит же сказал, что тебе надо повеселиться, Лиззи, куда вы идёте? – Джош медленно почесывает предплечье, стараясь сохранить равновесие. – Вы не имеете легального права уйти. – Найди себе другого собутыльника, Джиш, – и Лиза пихает его куда-то в проход, выхватывая у него из рук коробку пиццы. – С Джошем Даном покончено. Сначала Энн думает, что это воздух ЭлЭй и алкоголь смешиваются, раз шутка сказанная в сотый раз становится ещё смешнее, но потом она понимает, что. Лиза - первый человек, который не задаёт вопроса, почему Энн решила стать художницей, потому что на своей шкуре знает про все эти вопросы. Их темы сменяются одна за одной, и хоть им трудно подстраиваться под ритм друг друга, им обеим комфортно. Фраза «у нас так много общего» значит гораздо больше, чем можно было предположить. Они идут, сами не зная куда, взявшись за руки. В руке Лизы - бутылка, в руке Энн - коробка пиццы, потому что Лиза слишком пьяная, чтобы что-то нести. Они садятся на какой-то бордюр. Вокруг них кипит жизнь, небо малиновое, а влажность выше, чем обычно, и Лиза заставляет Энн допить вино, перед тем, художница скажет: – Иногда нужно потратить половину жизни, чтобы встретить ту самую родственную душу. И половину жизни, чтобы найти золотую середину и гармонию с собой. В этом нет ничего такого, эй. Лиза долго кивает, как болванчик, мол, какая глубокая мысль. Я сейчас засну. Энн сажает её в такси и на автомате просит написать, как только она будет дома, ясно осознавая, что Лиза никогда ей не напишет, навряд ли даже вспомнит об этом вечере. А потом, в десять утра, Энн хочет бросить телефон в стену, но вместо этого берет трубку и уже почти наезжает на звонящего, но сразу же замолкает, когда слышит, менеджерка какой группы её посмела разбудить. И пока Энн собирается с мыслями, приятный женский голос говорит: – Лиза показала ребятам ваши работы, они хотят, чтобы вы приняли участие в создании обложки альбома. Энн молчит ожидаемо долго, и девушка на том конце намекает, что у неё не так много времени. Энн говорит, что перезвонит через час и даст точный ответ, и сразу же открывает Инстаграмм. Лиза подписалась на неё. В смысле, у неё всего ровно пятьдесят подписок, сорок из которых - ребята из группы, что угодно другое связанное с группой и страница её линии одежды, остальные десять - закрытые аккаунты. Энн звучно ударяет себя по лбу, пока Лиза из динамиков телефона (благослови случайный порядок) надрывается, что её давно уже никуда не зовут, а она сама приходит. *** С барского плеча ей было разрешено делать всё, что ей вздумается. Нет, понятное дело, что в общих чертах ей рассказали, о чем альбом, подбросили пару идей, продумали вместе с ней концепцию. Сказали, что доверяют ей всем сердцем, потому что «Лиза кого попало не посоветует». В переводе это означало, что Энн не может облажаться. Но если так подумать - Лиза же не просто так сбросила им её номер. Энн не выходит из дома неделю (не новость), но являет миру нечто, что заставляет самого вокалиста той самой группы расплакаться и пообещать устроить ей карьеру. Не сказать, что карьера в данный момент как-то не устраивала Энн, но пиар ей бы не помешал. Лиза пишет ей на следующий день после той самой вечеринки, они болтают весь день. Они общаются две недели, но понемногу, а затем она предупреждает, что они уже с июня пишут новый альбом, и поэтому она пропадёт на неопределённый срок. Энн думает: ну пропадёт, так пропадёт, чего бубнить-то? У неё у самой много работы. И Энн благополучно забывает о её существовании, но в те редкие моменты, когда Лиза или кто угодно ещё приближённый к группе выкладывает забавные моменты в сторис или фотки рабочего процесса, ей становится на душе... тоскливо. Чувство, когда ты скучаешь по тому, чего не было. Или скорее чувство, когда ты отчаянно пытаешься вернуть какой-то определённый момент из прошлого. Она помнит бутылку Шенен Блан, пиццу со вкусом цыплёнка барбекю, её полосатые штаны и глубокие разговоры. Что-то спрятанное за сердцем предсказывало Энн, что Лиза далеко не всем при первой встрече в открытую говорит, что несчастлива в браке. Она боится ей писать первая: такие люди сами всегда пишут, если им что-то нужно, к тому же, ей сейчас не до этого. Иногда, когда Энн не может заснуть из-за своего сбитого режима, она вертится в кровати, представляя, о чем будут новые песни. Энн ловит себя на мысли, что Лиза много о ком писала, но эти многие по большей части и представления не имеют, что песня о них. По словам самой же Лизы. Их общение невозможно обозначить каким-то одним словом, но Энн почему-то кажется, что если Лиза и напишет что-то, то ей скажет, ну, или это будет какая-то очевидная строчка. Это не лесть самой себе, нет. И когда Энн пишет план лекции про веницианскую школу живописи в три утра, ей приходит в голову, что у них с Лизой один мозг на двоих (не потому, что она потратила всю неделю на изучение фандома, да и в целом биографии Лизы, никак нет). До этого момента Энн была уверена в том, что понятие соулмейт для неё ясно и очевидно, но. Когда тебе кажется, что ты все знаешь, ты ничего не знаешь, а когда тебе кажется, что ты не знаешь ничего, ты знаешь все. И логическая цепочка выстраивается в голове, хоть она и не вспоминает, кто автор этой гениальной и такой жизненной цитаты. Почему бы не спросить об этом у Лизы прямо сейчас, в два часа ночи? Лиза отвечает практически сразу же, что это похоже на любую цитату Пита Вентца из любого его интервью. А если это не строчка из уже существующей песни, то нужно обязательно взять на вооружение. Она, кстати, в Нью-Йорке. У них только одиннадцать вечера, и спать она не собирается. Энн узнает тон. Она знает, кто так намекает, и с какой темой этот намёк связан. Энн готова ко всему, к любым поворотам, она пережила слишком много, чтобы её удивить с первого раза, вернее, даже смутить, но. Она наконец-то находит человека, который умудряется сделать это за секунду: «если честно, у Мари есть фан аккаунт нашей группы, и он очень популярен. Иногда мы пишем с ней фанфики по нам же» «Я пошла на ту вечеринку не потому, что меня попросил Пит, а потому что Кевин изменял мне как минимум два раза после свадьбы и как минимум пять раз до. Я хотела перерезать себе вены, но Джош написал вовремя». Энн держит телефон в руках, пялясь уже в потухший экран. Лиза молчит, и даже ничего не печатает. Энн отвечает, что она может ей позвонить в любое время, и поделиться чем угодно. Лиза пишет лаконичное «я это учту» и уходит спать. Дальше их общение постепенно сводится на «нет», но у Энн совершенно нет обид. Ей что, кто-то что-то обещал? При этом Лиза практически всегда отвечает на сторис, в большинстве случаев самая первая. То признание мозг Энн предпочитает запереть на ключ. Иногда Энн приходят сообщения из серии: «три часа записывали десятисекундное вступление на банджо. нахуй альбом, погнали на море?» «Мари только что куда-то нажала и мои бэки канули в лету. Иногда мне кажется, что от тебя было бы гораздо больше пользы, как думаешь?» Конечно, Энн знает, что эти вопросы не требуют ответов (даже тот, про Мари, она же уходила из группы, кому Лиза продала душу, чтобы ее вернуть?). И конечно, Энн знает, что привязаться к ней - сесть на корабль, зная заранее, что он пойдёт ко дну. Иногда ей страшно от того, что они думают одинаковыми метафорами. Художнице казалось, что хуже последнего апрельского вечера, когда они выпустили альбом, уже ничего не будет, но у судьбы были другие планы. «Нас наебали (обманули), расходимся», кто бы мог подумать. Двенадцать треков. Видимо именно столько раз Лизу наебывали (обманывали) с две тысячи тринадцатого, и это заставляет Энн грустить. Она встаёт с кресла и мотает круги по студии, держа одну руку на бедре, вторую на затылке. В первый раз она прослушивает альбом наспех, только первый куплет-припев каждой песни, и да, помимо обложки её волнуют ещё и грустные треки (которых было одиннадцать из двенадцати). Лиза звонит ей, когда она ставит колокольчик на их ютуб канале. Энн даже не успевает спросить, откуда номер, потому что: – Ты живая там? – Нет. – Я тоже нет. И отключается. Впрочем, чего ещё можно было ожидать? Холзи мотает его на повтор, Ури благословляет её вокал, Джош Дан пишет, что он «сначала ничего не понял, а потом как понял», что довольно забавно - альбом каждый второй сравнивает с музыкой пилотов, потому что мелодии словно специально созданы для танцпола, а от лирики хочется повеситься. В десять она ложится спать, в час ночи понимает, что не может заснуть. Руки на автомате набирают в поисковой строке название группы Кевина, и конечно же они закрывают комменты под всеми своими видео. Сам Кевин удаляется из соцсетей, и Энн думает, что это неудивительно - ох уж эта русская фанбаза. Энн ложится спать только в пять утра с мыслью о том, что она ненавидит этот альбом, ненавидит Штаты, ненавидит Джоша блять Дана, из-за которого все это и началось. Черт возьми, тебе двадцать шесть и ты много что повидала, но ты продолжаешь завязывать саму себя в узел и умудряешься забывать дышать каждый раз, когда видишь упоминание о ней, ты вообще в порядке? Да ни черта она не в порядке. Интересно, а её впишут на концерт? *** Они собирают солд аут во всей Германии. Ну, пять концертов. Ну, Мари и Герман, шуткующие про Лизу на немецком между каждыми песнями, из-за чего гиг под конец превращается в настоящий стэнд ап и затягивается ещё на час. Лиза даёт себе обещание не запороть хотя бы Берлин, потому что до этого она вообще была в... Она сама не знает, где. Весь июнь у них в фестивалях, первого июля - последний в Амстердаме. И как у любого исполнителя, у Лизы и ребят был город, в котором всегда что-то идет не так. То звук выключается, и им приходится импровизировать в акустике, то фанат на сцену запрыгнет, то кто-то потеряется по пути из гостиницы. Первое июля две тысячи семнадцатого года начинается с того, что Лиза наконец получает бумаги о разводе. Они разводятся ровно спустя десять лет после того, как начались их отношения с Кевином. Но Лиза - профессионал, поэтому предупреждает заранее, что будет клоунадить и немного улетит в свои мысли, нет, ну а что, все равно в этом гейском городишке всегда что-то идёт не по плану. Клоунады не вышло, кино не было - Лиза настолько сильно выложилась, что её пришлось скрутить за кулисами и что-то вколоть, нервный срыв сейчас ни к чему. Зато выступление признано одним из самых лучших. Как и критиками, так и Энн. Но Берлин запороть она не может - они собрали здесь в первый раз все три тысячи вместо привычных полторы (или ещё меньше), немцам вообще последний альбом зашёл лучше всего. Но, как гласит первое правило музыкантов - собирай себя по частям, как хочешь, страдай, сколько хочешь, но всем все равно, и будь добр, отыграй два часа так, словно это последний гиг. За минуту до выхода к ней подходит Мари и в первый раз просит лично: – Я все понимаю, но давай ты сейчас соберёшься, хорошо? Я знаю, что ты можешь, ты же молодец у нас. Лиза пожимает плечами: молодец, так молодец. Она выбегает на сцену и действительно собирается, толкает все лишнее куда подальше и берет ноты выше, длиннее, ярче. Но все на каком-то автопилоте. Мари и Герман начинают шутить сразу же, но все первые восемь песен с них не сходит улыбка, потому что они знают, что сейчас будет, и поэтому томно просят в микрофон скороговорками на немецком им помочь. Лиза даже не закатывает глаза: ну не знает она немецкий, пусть радуются этому факту - могут обсуждать её, сколько вздумается, а она даже не знает. Они объявляют любимую фанатами «Ну че ты как ну ё маё», и толпа ликует. Фанатское расследование привело в тупик, поэтому они не смогли выяснить, про кого же песня - про Мари или Германа, но очевидно, что про кого-то из них. Толпа плавится, и Лиза надеется, что под её срывающейся голос в припевах её не обвинят в глобальном потеплении. И это именно то, что Энн нравилось в Лизе (она помнит все сообщения от художницы) - сначала она качает бёдрами так, что им следует ставить ограничение на вход 18+, спрашивает в микрофон, «горяча ли я? Ну конечно же да, какие ещё могут быть вопросы!». Но в то же время ей нужно, чтобы около неё кто-то сидел, потому что каждый раз, серьезно, каждый чертов раз она еле сдерживает слезы во время акустической части и утыкается в плечо Германа, абсолютно всегда пачкая ему рубашку. Гитарист цокает, но всегда гладит её по голове. Лиза каждый вечер поёт о том, что тяжесть мира для неё - отсутствие золотой середины, и из-за своего характера ей приходится лавировать между «все/ничего», «холодно/горячо», «темно/светло». А что будет посередине? Вернее, даже, кто? В бридже она разводит руки, закрывает глаза, и поёт, несмотря на огромный ком в горле, она все ещё поёт, находясь где-то далеко, точно не в Берлине (в доме гребанного Дана в элэй), но поразительно то, как она чувствует сцену. Вот Мари нажимает случайно нажимает не на тот лад, ударник случайно пропускает ритм, первый ряд рассматривает её шевелившиеся губы, а из вип-зоны слышны крики на русском. Ей адски жарко, а середины всё также не существует: есть только точка минимума «Наши концерты - олицетворение бисексуальной любви» и точка максимума «Не смотрите на меня, я расплакалась и у меня тушь потекла». Заключительное соло, и она вальяжно покачивается вокруг гитариста. Немцы сегодня громче обычного, и пошутив об этом, Герман снимает с себя гитару и прижимает Лизу к себе. Она падает высокому парню в шею, вспоминает, что он обнимается крепче, чем кто либо. До неё долетают отрывки фраз, но они все на немецком. Она отстраняется от гитариста и смотрит по сторонам: все глаза устремлены на неё, Мари продолжает что-то болтать, и Лизе то ли неловко, то ли стыдно за то, что она за десять с лишним лет так и не смогла выучить второй родной язык своих друзей, а потом, когда толпа начинает в унисон скандировать, не сразу понятно что, до неё доходит. Ну, конечно же. Тридцатый круг. Двенадцатое число. Герман поёт ей песенку поздравлялку на трёх языках, пока Мари выносит ей небольшой тортик. Лиза выражает искренние эмоции, потому что она действительно забыла о своём дне рождения. Всё-таки, ей сейчас немного не до этого. Гул закладывает уши, и Лиза кое-как различает крик Мари: – Загадывай желание. Мысли Лизы разбегаются, как мошки в закрытой банке, она перепрыгивает с «желаю поскорее сдохнуть и не мучаться» до «заработать на домик в горах в Швейцарии», и на её лице непроизвольная ухмылка, ведь и то, и другое вполне реализуемо. Загадать счастья/денег/Грэмми - слишком просто, и Лиза не была бы Лизой, если не: – Желаю встретить своего соулмейта, – она шепчет одними губами по-русски. И перед тем, как задуть свечки, её взгляд цепляется за вип-ложу, находящуюся практически прямо над кулисой. Вернее, за макушку с лимонными волосами. Ещё никогда её желание не исполнялось так быстро. Сцену покидают все, кроме самой Лизы и Германа с его акустической гитарой. Она объявляет, что в сет-листе должна быть песня с первого альбома, но раз они в любимом всеми участниками группы Берлине, почему бы не сыграть новую песню с «расходимся» впервые? Лиза не просит быть тише - ей достаточно провести рукой, чтобы все утихли. Лиза сосредотачивается на песни, но сразу осознаёт, что лучше бы она этого не делала - она одновременно и ненавидит, и обожает петь новые песни в первый раз. Потому что первый раз - самый волнительный, но вместе с этим и самый настоящий. За четыре минуты она ни разу не оборачивается в сторону Энн, и лишь когда она пропевает припев в последний раз (целиком и полностью состоящий из цитаты с той вечеринки), Лиза поднимает глаза, и. Нашла. Они бегут на встречу друг другу по огромному извилистому коридору клуба, и когда они наконец-то сталкиваются, Лиза не до конца понимает, что происходит. Они с Энн одного роста, и Лизе очень непривычно, но она обо всем забывает, когда чувствует эти прикосновения. Руки Энн - лучшее, что когда-либо дотрагивалось Лизы. И ей так страшно на неё смотреть, но Энн совершенно не смущена, а кажется, просто счастлива. Лиза отходит от неё на шаг назад и шепчет, не стесняясь скатывающихся слез: – Я благодарна своему бывшему. Ведь если бы я не пошла на ту вечеринку, я бы не встретилась с тобой. Энн вкладывает все силы в поцелуй, настолько отчаянно, как может только человек, годами ходивший по пятам возлюбленного. И когда они обе осознают, что их прикосновения не взрывоопасны, и никто не умрет, если они отстранятся на минуту, Лиза шепчет Энн куда-то в ухо: – Испанский. – Что? – Учи испанский. Когда я в тридцать пять подстрою собственную смерть, я схвачу тебя за руку и мы отправимся на какой-нибудь остров, на котором живет полтора человека. И никто нас не найдёт. Испанский легче всего, учи его. – Хорошо, выучу. – Энн уже знает, какими цветами изобразить переплетение их душ. – Ты больше не будешь одна.