Ёлки, мандарины и любовь

В воздухе поплыли ароматы свежесваренного кофе, и это могло значить только одно — Юлька снова пришла, чтобы загадить Витькину кухню, которую он на прошлой неделе драил полдня! Витя Сергиенко жил в просторной однушке в гордом одиночестве. Пару лет назад у него умерла троюродная бабушка, завещавшая родителям дом в Анапе, куда они и съехали, оставив сыночка-абитуриента выживать в условиях современного мегаполиса самостоятельно. Высылали денег раз в месяц, раз в неделю звонили и больше никак не следили за ребенком, положившись на его благоразумие. Лишь одна Юлька приходила в его холостяцкое логово, чтобы он тут не подох от гастрита, питаясь пиццей и пельменями, и оставляла после себя Эверест из грязной посуды. Слышимость в квартире была отменная, потому ее хозяин с закрытыми глазами мог с легкостью определить, что сейчас творится за стенкой. Вот Юля хлопнула дверцей холодильника, затем, видимо, пошла шарить по шкафчикам. Теперь подруга, скорее всего, отмеряет каждый ингредиент мерным стаканчиком и насыпает-наливает все по емкостям. А Витя, тем временем, открывает второй глаз, недолго борется с остатками сна и с видом восставшего из мертвецов плетется на кухню в чем есть: в трусах и одном носке. — Так и знала, Сергиенко, что ты все делаешь исключительно за жратву. И встаешь по утрам тоже! — Юля разлила кофе в причудливые чашки, взбила молоко специальным венчиком и аккуратно добавила в напиток. Сверху присыпала какао и корицей — получилась красивая кошачья мордочка. Витя потянулся к чашке, но тут же получил по загребущим рукам. — Не смей трогать, пока я не сфоткала! Да, это была отвратительная Юлькина черта — готовить вкусности, делать маленькие шедевры в кофейной чашке, а потом еще полчаса заставлять окружающих истекать слюной, пока она произведение рук своих не сфотографирует и не выложит в личный инстаблог «Сладкая Ватрушка». К слову, на ватрушку Юлька была совсем не похожа, если только в некоторых местах. Но Витя никогда на нее не смотрел как на девушку. Обожал ее по-братски, все же с горшка вместе. Юля растрепала его копну светлых волос и указала на стаканчики и тарелочки с разным содержимым. — Сегодня пробуем новый рецепт блинчиков… — Которые нельзя будет съесть, — закончил за нее Витя, вздохнув. — Ой, не нуди! Я ж тебя почти не ограбила, всего-то взяла пять столовых ложек овсянки, молочка чуток, три яйца и два банана — не обеднеешь. И вообще, ты, конечно, чертовски хорош, но сходи-ка оденься, что ли… Витя махнул рукой, встал, сладко до хруста потянулся и, почесав задницу, направился в комнату. — Эх, была б я геем, точно бы тебе вдула… — мечтательно протянула Юлька, а Витя от такого заявления слюной подавился и чуть было не споткнулся о порог. — Махова! Я. Не… — начал он чеканить привычное, но был безжалостно перебит. — Знаю-знаю! И бабы все стервы, оттого и не клеится у тебя. Все, молчу. Через пять минут Витя вернулся, одетый в драные джинсы и черную футболку без принта. Юля довольно оглядела друга и рукой указала на чашку. — Бессердечная ты баба, Юля! — констатировал Витя, отхлебнув еле теплый кофе. — Нет бы горяченьким угостила. Да он льдом покрылся, пока ты его со всех ракурсов сфоткала! — Еще слово, Сергиенко, — предупредила та, и Витя поднял ладони, мол, сдается. Юля пчелкой крутилась возле стола, расставляя ингредиенты для блинов, снимала их на смартфон со всех сторон, а Витька старался не мешать, чтобы приготовление очередного шедевра не затянулось на три часа. В такие моменты с Юлькой даже разговаривать не стоило — она улетала в какие-то свои дальние дали. — Не выходи из комнаты, не совершай ошибку, — забубнила Юлька, перемешивая овсянку с молоком. Витька лишь закатил глаза, понимая, что это надолго. — Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку? Подруга сделала пару кадров получившейся кашицы, очистила банан и стала разминать, продолжая монотонно зачитывать Бродского: — За дверью бессмысленно все, особенно — возглас счастья. Только в уборную — и сразу же возвращайся. Витя, наблюдая за подругой в процессе воплощения оригинальных рецептов, чаще всего задумывался о бренности своего бытия. Под Юлькин бубнеж это выходило просто отлично. А сегодня она была в ударе. — О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора! — завыла Юля, вливая в овсяные хлопья яйцо. — Потому что пространство сделано из коридора и кончается счетчиком. А если войдет живая милка, пасть разевая, выгони, не раздевая. Дальше он уже не особо следил за тем, как подруга все это смешивала, лишь молча наблюдал, как она покачивает головой в такт своему речитативу. — О, не выходи из комнаты… — продолжала Юля, делая кадры, перемешивая и снова снимая. И Витька любовался ею, ловя себя на мысли, как она похожа на брата! И какие они разные по характеру! Он с детства помнил Стаса. Смоляные волосы вечно торчком, сумасшедшая улыбка и даже привычка обильно пересыпать речь всякими смешными старомодными словечками (одно "откель" чего стоило). Но особенно завораживали горящие каким-то невероятным огнем глаза цвета грозового неба… И Витька аж поморщился от таких мыслей, как баба, ей-богу, «цвета грозового неба», тьфу! Это все он, Стаська, своими выходками сбивает его с пути праведного. Провоцирует вечно, злит, выводит из себя самоуверенностью и наглым превосходством! Юлька только руками разводит на частые жалобы и говорит всегда одно и то же, словно издеваясь: «Что ж тут поделаешь, любовь!». На деле же Стас, по мнению Витьки, откровенно стебался. В этом он был уверен. Ну почти. Если бы не те пару раз, что ловил на себе не по сценарию серьезные взгляды Махова. В такие минуты тот становился и старше, и серьезнее, и такой Стас даже пугал. Теперь с каждым днем Витька все больше тонул в догадках, сам не понимая, какого рожна Стасу надо и похожи Стасовы выходки на стеб или на дерганье понравившейся девочки за косички… Или… Геем Витя не был. Правда, в последнее время приходилось себе об этом все чаще напоминать. Потому что в мозгах что-то разладилось и закоротило и, о чем бы Витя ни начинал думать, заканчивал стабильно на размышлениях о Стасе. Это было неправильно, и Витя задницей чувствовал, что вопрос надо как-то кардинально решать. Например, Таньку, одногруппницу, поскорее в койку завалить. Там сиськи такие, что на одну лег, второй укрылся! С такой он гарантированно о всяких Стасах мигом забудет. Юля уже заканчивала блинную фотосессию, довывая последние строчки, когда телефон пиликнул, и Витька полез в мессенджер. Открыл присланное фото и, кажется, забыл, как надо дышать: на экране красовался большой эрегированный член, перевитый венками. Крупная головка поблескивала от смазки. «Как я тебе, малыш?» — гласило сообщение. — Витюшонок, — прозвучало над ухом детское прозвище, и Витька дернулся, — это так не по-гейски — разглядывать мужские члены. Он снова поймал себя на мысли, что залип, разглядывая снимок… Вчера вечером Стас прислал ему вид торса с кубиками, и Витя еле уснул, а ночью ему снилась подкачанная задница Махова, и просыпался Витька в холодном поту, яростно поджимая булки, словно опасался вторжения извне… И засыпал он, почти каждую ночь фантазируя. Это выходило неосознанно, но картинки с изображением упругой, мускулистой жопы прогнать не удавалось никак. Махов доканывал его практически каждое утро и каждый вечер! И Витя мог бы давно сменить номер, мог бы давно перевестись из института, где они вместе учились, но не делал этого. Терпел его подколки и бесконечно убеждал себя в том, что не общаться совсем не получится, потому что у них есть Юля. — Отвали, — только и буркнул он, отключая дисплей. Посильнее задвинул стул, чтобы скрыть от зоркого глаза подруги образовавшийся стояк. — Кушать подано, — Юля положила ему на тарелку толстый, свернутый пополам блин, внутри которого находились ломтики банана. И вместо «Приятного аппетита!» пожелала: — Жрите, не обляпайтесь! — Лопай, — ответил Витька вместо «спасибо», — равняй щеки с жопой. И поторопись, надо все же успеть к третьей паре. — Да, Путятишна зверь. Один прогул — и потом будешь сдавать ей до ишачьей Пасхи. Пришла к ним год назад новая преподавательница, Забава Владимировна. Они поржали всей группой, прозвали Путятишной, а потом взвыли оттого, что это оказался цербер в юбке. Вот и сейчас, глядя на то, что осталось до пары сорок минут, они собрались со скоростью звука. Витя напоследок окинул грустным взглядом Фудзияму грязной посуды в раковине, тяжело вздохнул и, пообещав себе купить посудомойку, щелкнул входным замком. — Спящая красавица, — прозвучало громогласное, стоило Витьке пройти через турникет в холле института. — Крепись, — подбодрила Юлька, похлопав по плечу. Сочувственно поджала полные губы, махнула брату и умчалась к подругам, наверняка обсуждать новое видео какого-нибудь известного блогера. — Как почивал, Сергиенко? Дрочил на меня? — Махов подловил его, выходящего из гардероба, прижал к стене, оперевшись руками и заключая в своеобразный плен. И вроде ничего лишнего себе не позволял, но отчего-то Витюшкина задница чувствовала неприятности. — Да расслабь ты жопу, ей ничего не грозит. Я теперича не то, что давеча! Стас довольно улыбался, светился позитивом и явно не думал его отпускать. Позади раздался дружный хохот, заставляя Витю краснеть до корней волос. Он чувствовал, как горят щеки, жар спускается по шее к груди и сердце колотится так сильно, что казалось, будто оно сейчас в лепешку расшибется. — Отпусти! — прошептал он, пряча взгляд. Еще минута, и точно бы позорно упал в обморок. — Хотел бы, да не могу! — вздохнул Махов. — Авось да небось, надысь да опосля, — выдал он свою обычную тарабарщину и на мгновение потерял бдительность. Еще секунда и Сергиенко, проскочив под его левым локтем, летел на пары к Путятишне, думая, насколько по-гейски он выглядел. «Нет, Танюху точно надо завалить», — пронеслось в голове, пока он незаметно пытался поправить стоящий колом член, и вжал голову в плечи, когда за спиной снова послышался громкий гогот. Чувствуя необходимость освежиться, Витя забежал в уборную и подержал дрожащие ладони под ледяной водой. Несколько раз умылся и уставился в зеркало, оперевшись на раковину. Ярко-алые щеки и лихорадочно горящие глаза с головой выдавали его возбуждение. Позорище, какое позорище! И ведь Витя уже у Юльки спрашивал, чего это ее брат прицепился к нему, но та отводила глаза и пожимала плечами. И у Стаса пытался спрашивать, но всегда нарывался на какой-нибудь новый подъебон. Петросян, блядь! И ведь видно, что Махов испытывает кайф, когда доводит его до белого каления! Чертов извращенец. И самое обидное, что Витя не мог с точностью сказать, хотел бы он, чтобы было иначе? И частенько задавал себе вопрос: «Похоже ли это на реальный подкат?». Ведь Стаська всегда был таким: громким, ярким. Даже зимой врывался в универ раскрасневшийся, расхристанный, приковывая к себе взгляды. Он находил в толпе Сергиенко и начинал свое маленькое шоу. Но словно чувствовал грань, никогда не унижал шутками, лишь бесил, бесконечно бесил. Вот и сейчас никакой обиды, только злость… И непонятно на кого: на Стаса за его подъебочки или на себя за реакцию тела. Витя часто задавался вопросом: может ли оказаться так, что Махов все-таки по мальчикам и слухи о нем — на самом деле чистейшая правда? Посмотрев на часы, Витька присвистнул и ломанулся в сторону аудитории. Только этого не хватало! — Опаздываем, Сергиенко?! — прошипела Путятишна при его появлении, и Витя понял, что, походу, сегодня попал по полной. Целую вечность Путятишна гоняла нерадивого студента и в хвост, и в гриву. Под конец полупары Витя еле языком ворочал и все странные мысли по поводу Стаса и его приставаний остались где-то далеко за пределами сознания. — Тань, а что ты делаешь сегодня вечером? — решил Витька брать быка за рога и нагло уселся перед девушкой прямо на стол. — Ничего, — настороженно ответила одногруппница. Она давно бросала на него томные взгляды, и по тому, как смотрела сейчас, Витя понял — это его шанс! — Пойдем в кафе? Посидим. То-се… — прозвучало достаточно громко, и, поскольку все его внимание было приковано к Таньке, Витя не заметил маячившего в дверях Стаса, а главное того, что его самодовольная обычно физиономия знатно помрачнела, прежде, чем коряво пожав плечами, Махов отправился дальше. — Конечно, — облизав губы, выдохнула Таня. — Подождешь меня после пар? — Заметано! — улыбнулся Сергиенко своей самой сладкой улыбкой, плавно соскочил с парты и замер. В животе намечалась адская революция. Где-то справа заурчало, забулькало. Вите показалось, что внутри у него перекатывается огромный свинцовый шар, наполняя полость воздухом. Чертовы Юлькины блины! Точно зелье какое подсыпала, заговаривая строками диссидента, зараза! Тут воображаемый свинцовый шар перекатился еще раз, вызывая знакомые уже ощущения, и резко упал вниз, заставляя забыть о том, что звонок прозвучал минуту назад, а значит, Путятишна вот-вот продолжит распинать его. Сергиенко ломанулся на предельной скорости к спасительному туалету, боясь опозориться при всем народе. Он расталкивал студентов, спешащих на пары, и мысли были сосредоточены на единственном: как бы не обосраться. Свинцовый шар внутри давил все сильнее. Вите казалось, что каждая секунда промедления стоит ему жизни. Пот катился по лбу, когда он летел вниз по ступенькам на второй этаж. На третьем мужской туалет почему-то не работал. И вот до заветной цели осталось всего-ничего: он уже видел дверь с черно-белым изображением джентльмена в шляпе. Даже руку протянул, чувствуя, что еще немного — и все, но рука эта была жестко перехвачена. И его с силой впечатали спиной в стену. Два шага до цели! Два! Тишина в коридоре, лишь тяжелое дыхание где-то над ухом. Стас! Боже, снова Стас! Ну почему сейчас?! — Давно тебе Танька нравится? — спросил вдруг Махов. Если бы Сергиенко не находился в такой прямой зависимости от горшка, то, может, и различил бы в голосе Стаса нечто новое и уж точно абсолютно не похожее на привычный маховский стеб. Или увидел бы, как сжимают ворот его куртки пальцы Стаса. — Отвали! — взвыл Витя. Ощущение неминуемой катастрофы не позволяло думать больше ни о чем, только о том, как бы поскорее попасть к заветному «белому другу». А в ответ почувствовал горячее дыхание на своей шее, и одновременно с этим в животе еще раз булькнуло. — Я же вижу, ты меня хочешь… — начал было Стас, но момент, ей-богу, был неподходящий. — Пошел на хер! — Витя что было сил оттолкнул Стаса, а тот, видимо, опешив от злобы, прозвучавшей в голосе, поддался. — Хорош от меня бегать! — ни с того ни с сего взорвался Махов. — Все равно моим будешь! — Ага! Держи карман шире! Если только мандарины на елке вырастут! — Да хоть как! — прилетело ему в спину, но Витя его уже не слышал, он был абсолютно и безобразно счастлив, что донес свое добро до нужного места. — Господи, кайф-то какой… — Путятишна тебя порвет, — предупредила Юлька, когда Витя ответил на звонок. — Пох, Юлька, я чуть не сдох… — Витька смылся с оставшихся пар, написал Тане в двух словах, что свидание срочно переносится, так как боялся оконфузиться. Уж очень сильно припекло его. И теперь лежал на диване, наглотавшись таблеток. — Тебя еще грязная посуда ждет… — Витю-у-уша, — прохныкала Юлька в трубку. — Нет, дорогая. У меня живот болит после твоих блинов. Так что у тебя есть возможность реабилитироваться в моих глазах, приведя кухню в первозданный вид. Все, Юль, жду до вечера. Витя сбросил вызов и уставился в потолок. Очень хотелось расспросить про Стаса, но он сдержался. Похоже, что в этот раз он слишком грубо послал Юлькиного брата, но по-другому тогда не мог. Спазмы в животе успокоились, когда Юля, стеная и завывая, отмыла кухню, накормила его легким куриным бульоном и кучей таблеток. — Я же не думала, что овсянка на тебя так подействует, — виновато шептала она утром следующего дня, разливая тесто в формочки вафельницы. — Да кто знал? Я ее в детстве последний раз ел! — Откуда она тогда у тебя в шкафу? — недоумевала подруга, намазывая уже готовые вафли медом. — Да маман еще до переезда покупала. — Два года назад? Тогда понятно все… Однозначно с овсянкой теперь было покончено раз и навсегда. Юлька пообещала помочь устроить ревизию в шкафу, быстро перемыла всю посуду, что несказанно порадовало и удивило Витьку. Они быстро оделись и помчались на остановку, чтобы спустя двадцать минут Сергиенко стоял с открытым ртом и недоуменно разглядывал покрытое снегом декоративное растение прямо у входа в институт. Нет, само дерево вопросов не вызывало. Оно тут торчало давным-давно и ничего особенного в нем не было: иголки как иголки, зелененькое такое. Вот только сегодня развесистые мохнатые лапы были сплошь усыпаны самыми настоящими мандаринами. Такой ботанический казус явно случился с деревом впервые и, естественно, привлек внимание идущих на пары студентов. Они охотно фотографировались на фоне мандаринового недоразумения и откровенно ржали. В воздухе висел запах давно прошедшего Нового года. — Нравится? — легла на плечо Витьки тяжелая ладонь. Сергиенко обернулся и увидел Стаса. Тот старательно делал отрешенное выражение лица, но удавалось ему это из рук вон плохо. Самодовольная улыбка то и дело наплывала на физиономию. — Очень! — с выражением сказал Витя. Махов подозрительно скосил глаза на лучащегося счастьем Витю, но подвоха пока не заметил. — Смотри-ка, все, как ты сказал. Мандарины на елке, — наконец расплылся он в улыбке, — а ты надысь обещал… — Это не елка! — оборвал его Витя. — В смысле? — вытянулось лицо Стаса. Витя его даже на мгновение пожалел. Но помочь не мог. За хамство нужно платить. — Так, — пожал он плечами как можно равнодушнее. — Это декоративная сосна, Махов. Хреновый из тебя ботаник. — Но… — Махов застыл каменным истуканом с вытянутой в сторону дерева рукой. Осознание услышанного явно проходило у него с задержкой, но все же наконец свершилось: — Бля-я-я-я! — Не веришь — погугли, — улыбка Витьки стала еще шире. Он подцепил лямку рюкзака и пошел к крыльцу, оставляя растерянного парня прямо там — у густо усыпанного мандаринами дерева. Чувство облегчения в нем плотно смешалось с абсолютно непонятным разочарованием. Потому что очень ненадолго, буквально на доли секунды, он по-настоящему поверил в то, что за брошенные в сердцах слова придется отвечать. А главное, эта мысль совершенно не вызвала отторжения. Только сладкий, ёкающий в груди холодок от возбуждения.

***

— Стас, ты идиот? Ну почему у всех братья как братья, а у меня — клоун недоделанный? Юлька представляла из себя один сплошной знак вопроса: руки в боки, брови к переносице, в глазах искры с молниями. Стас горестно вздохнул и промолчал. Потому что: во-первых, вопрос был риторический, ну и во-вторых, голоса не было. Вообще. Пропал еще утром, и когда вернется — непонятно. — Ты понимаешь, что заболел? — орала Юлька. Махов поморщился и отрицательно помотал головой. Потому что фигня все это. Он никогда не болел. Даже в самые лютые морозы без шапки и шарфа ходил. А то что ноги ватные и башка кружится, так это он банально не выспался. Вчера ночью, как тот самый упомянутый Юлькой идиот, до четырех утра мандарины на веревочках подвешивал на елку эту. Кто ж, блин, знал, что она сосна. Махов же не агроном. С виду елка как елка. Его родители точно такую же каждый Новый год наряжали. И ничего. Всех устраивало. Он и не сомневался ни секунды, когда ее заприметил накануне. Колдовал над ней всю ночь на морозе скрюченными пальцами, а потом еще вскочил в семь, чтобы не проворонить выражение лица Витьки. Потому что… ну да. Сестра уже все сказала. Идиот. Впечатление хотел произвести. Как художник Пиросмани миллионом алых роз. Только вместо роз у Стаса — десять кило мандаринов. Да к каждому ниточку надо привязать. Естественно, затрахался, как верблюд. Поспать бы… — Температура какая? — не унималась Юлька. Махов возвел глаза в потолок, прикидывая. Ну где-то минус тридцать по ощущениям. Никак не меньше. Именно таким арктическим морозом от Витьки веяло. Он и раньше-то о Стасе не высокого мнения был, а уж теперь вообще лед толщиной в метр. Так себе из Стаса ухажер. — А ну живо в постель! — гаркнула Юлька, и Стас вяло поплелся к дивану. На самом деле, это она его так любит. А кричит от страха. У них все женщины в роду, когда переживали за близких, начинали орать как резаные. Это они так своим ором отгоняют панику, которая их накрывает от переживания за родных. Ну, а мужики в роду Маховых всегда всякую хрень творят от смущения. Мать Стаса первые несколько месяцев после знакомства всерьез считала отца неадекватным и бегала от него через огороды, пока ногу не сломала. Так, зафиксированную, батя ее и уболтал до свадьбы. Теперь Стас Витьку уже несколько лет изводит. Если бы Юлька не была лучшей подругой Сергиенко, тот бы уже в другой город от греха подальше съебался, так его все достало. А Стас ничего поделать не может. У него при виде Витьки мозги отшибает, член к пупку липнет, а язык с привязи срывается. Единственное, что он может при встрече, — это всякую ахинею нести и тискать Витьку, где достанет. Тот краснеет, бледнеет и все норовит в обморок завалиться, как выпускница Смольного. Типа: «Ах сударь, что вы себе позволяете! Не для вас моя роза цвела!». Стас еще почему-то до кучи решил, что это от взаимности. Да только вот на днях выяснилось, что Сергиенко все же по девочкам. Четвертый Танькин размер его догнал и добил, как всех остальных. У Стаса, как следствие, градус кретинизма резко повысился. И вместо того, чтобы спокойно отойти и дать Витьке жить своей жизнью, — он на елку полез. Хотя у Витьки единственная правильная реакция организма на него — расстройство желудка. А как жить с человеком, если его при виде тебя понос прошибает? — Кстати, я тебе мандарины привезла. Тебе витамин С нужно употреблять для повышения иммунитета. Стас вылупился на огромный мешок у ног Юльки. Аскорбинки там было на целый пионерский отряд. — Те самые, — фыркнула сеструха. — С елки собрала, пока не обожрали. Не пропадать же добру. Стас закатил глаза. — А, ну да, — хохотнула Юлька, — с сосны… Стас усмехнулся. Чего ему точно не хотелось, так это мандаринов. У него их теперь завались. Во-первых, от мандаринового похода осталось килограмма четыре, во-вторых, матушка, прознав, что он заболел, примчалась с утра с авоськой. Мандаринов. Теперь вот Юлька. Стас пожал плечами, глазами показал ей на огромную вазу на столе, больше похожую на таз, и кивнул, дескать, ссыпай до кучи. А сам дотелепался до дивана и прилег, потому что шатало прилично. Прям штормило его туда-сюда. Юлька перестала зверствовать, тихо присела на краешек и, помолчав, спросила: — Ну вот чего ты херней занимаешься? Ты по-нормальному не можешь? Кофе там пригласить попить. Мороженое там всякое. Пирожное. А ты… Вот на хрена ты Сергиенко фото члена послал, а? А потому что пирожное-мороженое — это скучно. А фотка члена — это как минимум красиво. Вот если бы Витька фотку своего члена ему прислал, он бы обрадовался. — Витька даже не определился, нравятся ли ему мужики. А ты на него облаву устроил! Стас драматично отвернулся к спинке дивана, всем своим видом показывая, что морально готов оставить всех в покое. Вот умрет сейчас и дело с концом. А Витька женится на титястой богине плодородия Татьяне. Та родит ему десять детей, и все у них будет хорошо. А Стас станет символом неразделенной гейской любви, и к нему на могилу люди со всего света будут нести мандарины. В честь светлого безответного чувства, густо замешанного на отсутствии всякой толерантности в обществе. — Ладно! — решительно поднялась Юлька. — Не ссы, Махов. Я что-нибудь придумаю. А вот тут Стас реально напрягся. Сеструха такого может намутить, потом семеро не расхлебают. Знает Стас ее душеспасительные беседы. Если она к Витьке намылилась — все, пиши пропало. Сейчас сдаст с потрохами. А Стас же мачо! Ему нельзя слабость показывать. Он подорвался с дивана, чтобы остановить Юльку, но комната предательски совершила кульбит и тут же положила его на лопатки. И все же он ухватил Юльку за руку и постарался вложить в свой взгляд страстную мольбу. И даже рот открыл, но оттуда по-прежнему только сипение вырывалось. — Не надо мне тут щенячьи глазки делать! — Юлька ловко ушла от захвата и через секунду уже застегивала пуховик в прихожей. — Пей больше и не вставай с постели. Я вечером приду проведать! — донеслось до Стаса и дверь грохнула. Стас бессильно прикрыл глаза. Голова была чугунной. Да пофиг все. Подремать бы, правда… Звонок раздался тогда, когда он в жарко-температурном сне летел на огромной мандаринине к луне, тоже по окрасу подозрительно похожей на огромный цитрусовый фрукт. Попасть на луну нужно было непременно, потому что на ней, свесив ножки, сидел Витя и, улыбаясь, напевал: — На сосёнке не растут мандарёнки! Блынь-Блынь! Стас рванул с дивана в ранних сумерках и уставился прямо перед собой. За окном унылая серь уже сгущалась в вечернюю хмарь, а в ушах плыл малиновый звон. Видать, температура, которую сестра все утро сбивала, опять поднялась. Он покосился на гору мандаринов на столе. Но тут же вздрогнул от очередного блынь-блынь! — звонили в дверь. Стас поморщился — у Юльки свои ключи, а больше он никого видеть не хотел, кроме Витьки, но тот к нему домой не пойдет, чтобы честь девичью не замарать, потому что… Блынь-блынь-блынь! Махов смирился и, хватаясь за все косяки по пути, доплелся до прихожей. Слепо нащупал замок и распахнул дверь, за которой стоял бледный и решительный Сергиенко. Стас кивнул сам себе и пошел обратно в комнату. Все ясно — галлюцинации как побочка температуры. Сонный бред продолжался и досматривать его Стас решил лежа. Поздний гость нерешительно переступил с ноги на ногу, но прошел за ним следом в комнату. — Привет. Я тебе тут… — и, увидев на столе заполненную огромную вазу, упавшим голосом закончил, — мандарины принес… Стас махнул рукой. Мандарины так мандарины. Чего уж там. Но махать не стоило. Комната опять предательски крутанулась вокруг него, и он завалился на диван. — Стас! Что?! Плохо?! — кинулся к нему Витька и принялся ощупывать лоб. — Блин, да ты весь горишь! Махов подумал, что такими ледяными с мороза конечностями щупать — это у всех жар можно найти, но холодная Витькина ладонь на лбу — это ж такой кайф. Он зацепился за эту кисть и не позволил убрать. Так и лежал с закрытыми глазами и наслаждался. — Стас! Чем тебе помочь? — забеспокоился Витька. — Может, тебе чего надо? Махов разлепил обметанные простудой губы и со всей мочи засипел. Но по глотке словно кто-то наждачкой прошелся. Звуки не шли. — Что? — переполошился Витька и наклонился ниже. — Что сделать?! — М-и-и-н-е-е-т… — прошелестел Стас и отвалился на подушку, вывалив изо рта язык на манер мультяшного героя, героически отдавшего концы. Сергиенко с секунду соображал, а потом вырвал руку и зашипел: — Идиот! Господи, ну какой же ты идиот! Стас открыл глаза и преданно посмотрел на него. Идиот, да. А что поделать? Витька подумал и заржал. — Ты когда вот так лежишь, молчишь и не двигаешься, с тобой почти можно иметь дело. Когда Витька смеялся, он был такой красивый! Стас залюбовался. А главное, такие прикольные тюльпаны у него вокруг головы распускались! Стас попробовал потрогать один, но промахнулся. Он предпринял еще одну попытку, но руки провалились в пустоту. Витька смущенно смотрел в окно, явно готовясь что-то сказать, и не заметил, как Стас бестолково машет у его уха. — Знаешь, — решился Витька, — хорошо, что ты говорить не можешь. Ты тогда помолчи, а я сам скажу, ок? — И так как ответа прогнозируемо не было, продолжил: — Мне сегодня Юлька такую странную вещь сказала… — Витька смотрел в окно так пристально, словно за занавеской суфлер сидел, — что ты в меня уже лет сто влюблен. И… что весь твой стеб — это… ну, от смущения, что ли. Типа дурацкая попытка привлечь внимание. И если ты… — тут у Сергиенко уши заполыхали, — ну то есть, если то, что сказала Юлька, правда… Может, мы могли бы сходить куда-нибудь. В кафе там или в кино. Что скажешь? Покончив с этой сложнейшей частью, Витька наконец решился повернуться к Стасу, чтобы прочитать ответ хотя бы по глазам, но тот был конкретно занят. Он пытался нарвать для Витьки букет. — Эй-эй! Стас, ты чего?! — всполошился Сергиенко. «Чего-чего! — рассердился Махов. — Цветы тебе подарить хочу! Как самому красивому и любимому на свете!» — Я сейчас скорую вызову, подожди минутку! — донеслось откуда-то издалека и все, включая мандарины, тюльпаны и самого Витю, провалилось куда-то в бездонный колодец. Следующее пробуждение было менее веселым. Никаких тебе мандаринов и тюльпанов в слабо подсвеченной лампой из коридора комнате. Хорошо хоть Витька никуда не испарился — спал рядом на почему-то разложенном диване, хотя Махов хоть убей не помнил, когда именно он его разложил. В качестве бонуса рука Витьки лежала поперек Стасового живота и будила самые смелые эротические фантазии. Стас почувствовал, как привычно ожил при виде Витьки член, и осторожно, но с наслаждением потянулся, разминая мышцы. Вот что сон животворящий делает. Поспал часок и снова как огурец. Махов не удержался и ласково нарисовал кончиком пальца сердечко на запястье Вити. Парень засопел, завозился и закинул ему на бедро ногу. Стас моментально покрылся мурашками, и каждая величиной со злосчастный мандарин. Ежу было понятно, что Витька, как проснется, снова задаст стрекача, но сонного-то его помацать сам бог велел. Тем более что он же сегодня сам пришел и даже что-то говорил про свидание. Хотя тут Махов был не уверен. Он осторожно положил руку Вите между лопатками, сгруппировался и аккуратно перевалился на бок, перекатывая за собой и его. Навис на локтях и, дурея от сжирающей день и ночь жажды, тронул Витькины губы своими. Витька сонно вздрогнул и потянулся, напрягаясь под ним всеми мышцами одновременно. Его губы расплылись в улыбке, а пальцы зарылись в спутанных на затылке волосах Стаса. Поцелуй явно стал обоюдным, потому что язык Витьки активно включился в процесс и достаточно уверенно вторгся в рот Стаса, изучая и примеряясь. Так, — блаженно растворившись в желанной близости, — Стас провел с минуту. А потом ему в грудь уперлись две твердые, решительно настроенные ладони. — На чем мы там остановились час назад? — бодро осведомился Стас, не меняя позы. — На минете? Витька внимательно посмотрел на него и его брови сошлись на переносице. — Вообще-то на кино… но только почему час назад? — тихо спросил он. Махов смешался: — Кино тоже неплохо. А сколько я проспал? — Ты был без сознания двое суток, — тихо сообщил Витя. — Тебя на скорой хотели увезти, но я… — Ты не дал… — помолчав, догадался Стас. — Так ты здесь двое суток со мной? — Нет, — торопливо мотнул головой Сергиенко. — Тут Юлька была и мама твоя, так что… Но Стас уже уютно просунул под него руки, заключая Витьку в себя как в смирительную рубашку и думая, что хер он теперь его кому отдаст. — Но ты за меня переживал и волновался и никуда не ушел, — торжествующе закончил он. — Потому что ты меня… Однако тут Стас оборвал себя, поняв, что опять по своему обыкновению слишком много мелет языком. В конце концов, чего это он тут солирует? Витя и сам может все сказать. Он выжидательно посмотрел на Витю в своих руках, который отчаянно пытался стереть с физиономии радостную улыбку, и улыбнулся, подбадривая. А еще поклялся себе, что слова больше не скажет, пока Витька не признается. Слава богу, долго ждать не пришлось. Витька улыбнулся и выдал заветную тайну: — Потому что я тебя люблю!