100 дней

Му Цин не выносит прикосновений. Может быть, ему просто неприятны люди в любом своём проявлении, может, каждое касание кожи ветром сдувает пыль, что начала залечивать грустные воспоминания, может, он просто слишком жаждет найти ту единственную, чтобы позволить касаться себя только ей, показывая тем самым свою, как бы сказали другие, через чур фанатичную верность. Му Цин не терпит чужого любопытства. Вероятно, он не хочет показать себя с той стороны, которая так бережно хранится под чёрными шелками одежд, или, что тоже возможно, боится сказать чего-то, о чём потом пожалеет, или просто не хочет ни с кем делиться тем сокровищем, что долгие двадцать лет его жизни безвозмездно дарила мать...В любом случае, с теми, кто лезет в душу, ему проще разругаться, нежели поладить. Му Цин, вопреки глупым стереотипам о его холодности и закрытости, любит цветы вишни и котят. Розоватые лепестки, ароматная пыльца, разлетающаяся в воздухе и размываемая ветром по весне, так контрастирующая с холодным коричневым в середине апреля видимая, пусть и неощутимая, теплота. Мягкая, греющая шёрстка, милые комочки, что тычут влажными холодными носами в ладошку и несмело просят ласки, отдавая взамен то, что могут. Отдавая свою любовь. Му Цин не знает, что такое любовь. Ни что это такое, ни зачем она нужна, ни почему в каждом свитке её так романтизируют. Зависимость людей друг от друга, лестные слова, скрывающие порой правду, ссоры в пылу непонимания, за которыми следуют извинения и примирение. Что за любовь то такая? Сплошной мазохизм, к которому все настолько привыкли, что эта тема покрылась миллионами различных теорий, психологических стереотипов, идиом и восторженных восклицаний. Жалкое людское чувство, не достойное внимания. Му Цин не согласен с определением дружбы. Он очень старается понять других, но что делать, если все, кто что-то могут дать понять — требуют то же самое взамен? Он старался: и так, и эдак, даже сам пробовал дружить. Но им мало простой поддержки, все они воспринимают "дружбу", как повод оголить другому душу, чтобы потом залить её птичьим помётом. Дружба, в таком понимании, по крайней мере — это величайшей степени глупость. Му Цин уже ничего не понимает. Кто они все, что они все делают и зачем. Почему их так волнует всё человеческое и, вместо здравой оценки ситуации, они выбирают эмоции. Эмоции — глупые ощущения страха, радости, отвращения, смущения, радости, гордости... Му Цин вспоминает мать и её слова. "Я горжусь тобой." Может ли он сказать...нет, имеет ли он право сказать, что все эмоции — это глупость? Нет. Его мать была человеком, она ощущала радость от жизни, гордость за сына, страх за будущее, отвращение к ворам и насильникам, смущение, каждый раз проступающее на бледных щеках румянцем, когда сын, держа её ладони в своих, усыпал неустанно комплиментами. Правдивыми комплиментами. Но не может же Му Цин сказать, что его мать была глупой? "Она была самой восхитительной", — говорит он сам себе. Му Цин не знает, что делать с отвращением ко всему, кроме матери. Му Цин точно знает, что это неправильно, но иначе он не может. Му Цин сидит на коленях на полу собственного замка, закрыв глаза, сжимая руками виски, пытаясь изгнать все эти дурацкие мысли, что сами просятся и в голову, и на язык. Ему очень хочется назвать всех вокруг глупцами, идиотами, странными, безумными... Му Цин чувствует чужие руки, обхватившие его плечи и замком устроившиеся на его груди. Он дёргает плечами, но объятия не спадают и даже не ослабевают. Раздражает. Почему этот человек вторгается к нему, обнимает его и...утыкается носом в волосы, касаясь самым кончиком шеи? Что происходит? Почему...почему больше не хочется оттолкнуть? Почему не хочется наговорить тысячу и одну гадость, чтобы уши свернулись в трубочку, а человек за спиной убежал подальше? Му Цин расслабляется в этих объятиях: крепких, тёплых, аккуратных, нежных...Размеренно дышит, прижавшись теснее к чужой груди, ощущает чужой, чуть ускоренный пульс. По телу разбегаются мурашки, когда чужое дыхание касается оголённой шеи. Ему всё ещё очень хочется назвать всех вокруг глупцами, идиотами, странными, безумными...но быть таким, если подумать, не так уж плохо. Чувствовать. Принимать. Любить...это приятно. Если подумать, это и вправду доставляет удовольствие. — Фэн Синь, когда ты прекратишь так бесцеремонно входить в мой дом, как в свой? — для вида возмущается он. А потом думает, что раз не хочется наорать на этого человека и послать, куда поезда не ездят, а самолёты боятся летать, то любовь и правда мазохизм. А он мазохист...ну и пусть. Это слишком хорошее чувство, чтобы его лишаться.