Amor et libido

На сочной мякоти персиковых губ, На горячей, плавящейся под пальцами коже, На шее, пахнущей магнолиями и солнцем, Намджун оставляет поцелуи, мокрые, сливочные, — те тают и растворяются, чтобы позже Чимин вспоминал и лелеял их, как самые восхитительные мгновения жизни.       — Я скоро тебе надоем, — шепчет мальчишка, лениво перебирая светлые пряди намджуновых волос, пока тот влюблённо рассматривает лицо младшего.       Ким щурит глаза в улыбке, — молчит. Знает, что Чимин глупости говорит, а спорить с ним бесполезно и совершенно бессмысленно.       Чимин любит женские сигареты и татуировки. Намджун ненавидит никотиновый запах, и на коже у него из рисунков только брызги крохотных родинок, да пара шрамов из детства — один на колене, второй чуть повыше запястья. Чимин терпеть не может рано вставать, но встаёт и, шлёпая босыми ногами по полу, идёт на кухню, чтобы приготовить для старшего кофе без сахара. Намджун десять минут сидит в разворошенной кровати с чашкой в руке и с выражением сонливого умиления следит за тем, как Пак читает вслух последний роман Кима, выкуривая свои тонкие «Black&Gold». Затем, когда кофе заканчивается, Джун идёт в душ, а Чимин снова кутается в одеяло и засыпает. Второй раз юноша просыпается ближе к двенадцати, и мужчины в квартире уже нет. Так проходит почти каждый их день.       Они впервые встретились на светском рауте, когда оба были слишком пьяны, чтобы хотя бы добраться до одного из номеров отеля, где проходил вечер. Чимин начал раздеваться уже на лестнице, поэтому старший попросту затолкнул парня в ближайшую комнату для персонала и разложил прямо на полу, не побеспокоившись даже о предохранении.       На следующий день Чимин потратил несколько часов на то, чтобы вспомнить, как высокий пепельноволосый мужчина представился, прежде чем трахнуть его, но пришёл к заключению, что познакомиться-то они и не успели.       Инцидент выветрился из памяти Пака за пару недель, оставив после себя только незримый налёт сожаления: ведь хорошо было, как никогда...       В ежедневной суете, коротких перерывах между съемками и интервью, между выговорами от начальства и побегами от назойливой прессы, Чимин мало-помалу смирился с тем, что нормальных отношений ему не видать. Он, точно красная тряпка для быка, вот уже год служил неизменной приманкой для громких скандалов и потому же был главным любимцем шоу-бизнеса и самым хреновым потенциальным партнёром для любого уважающего себя человека. В чём его уже только не обвиняли: в хранении запрещённых веществ, в проституции, в попытке увести директора его же агенства у мужа... Если на всё остальное мальчишке было плевать, то за последний пункт Паку хотелось убить каждого, кто принимал участие в распространении этого слуха. Тэхён с самого детства был лучшим другом Чимина, а потому даже мысли о том, чтоб взглянуть на Сокджина не как на начальника, юноша не смог бы представить.       Второй случай встречи подвернулся сам собой в необычайно тёплый весенний вечер. Солнечный диск медленно крался к закату, тени в саду увеличились и загустели, машины всё реже проезжали мимо высокой резной ограды и даже разговоры как будто затихли. Чимин, как всегда перед съемкой, стоял в стороне от площадки, глядя на настройщиков света, и курил, размышляя о жизни и том, как всё могло бы сложиться, не стань он моделью. Знакомый силуэт промелькнул ко входу в дом, а затем Пак увидел его. Мужчина вышел на балкон особняка вместе с Сокджином, светло улыбаясь его несмешной (Чимин готов был поставить на это зарплату) шутке, и, опершись на перила, окинул внимательным взглядом подготавливаемый к съемкам сад.       Он заметил мальчишку не сразу. Тот стоял внизу, уже одетый в первый из предоставленных образов, и смотрел так, что у мужчины дыхание спёрло.       После замытой винными пятнами ночи Намджун проснулся с чудовищной головной болью, к которой вскоре прибавилось жрущее чувство вины, стоило почувствовать на щеке дыхание голого юноши. Позже Ким тысячу раз проклинал себя за трусость и за то, что вместо того, чтобы по-человечески разобраться в случившемся и разойтись, он позорно сбежал. Но в то мгновение он думал только о том, что нарушил главное, данное брату обещание: не спать с его моделями.       — Ты не говорил, что сегодня снимается Пак, — всеми правдами и неправдами пытаясь скрыть волнение, произнёс Джун, не в силах отвести взгляд от гипнотизирующих его глаз Чимина.       — А это имеет значение? — искренне удивился Сокджин и, мгновенно отвлёкшись на что-то внутри дома, покинул балкон.       С кем он переспал, младший Ким понял сразу. Не узнать самую популярную модель своего брата было бы сложно. К тому же, Чимин резко выделялся среди, в целом, шаблонных красавиц и красавцев агенства. Невысоким ростом, субтильностью и, вопреки этому, невероятной харизмой, которая даже с обложек журналов пробуждала в смотрящем весьма неоднозначные чувства. Чимин примерял множество образов, участвовал в самых различных проектах, был частью коллективной постановки или единственным её героем, но всегда оставлял за собой право быть ярче других. Намджун хорошо помнил, как впервые услышал его имя, когда Джин с гордостью новоиспечённого отца продемонстрировал ему глянец осеннего выпуска VOGUE Korea и рассказал, что никогда ещё не выводил новичка на обложку так быстро.       Чимин смотрел, не отрываясь, и всё не мог понять, что видит в ответном взгляде. Мужчина на балконе определенно был тем самым, но прочитать что-то в чёрных глазах не представлялось возможным.       На протяжении всей съемки мальчишка не мог сосредоточиться, и хотя кроме его старого друга Чонгука, помогавшего в тот вечер главному фотографу, никто ничего не заметил, Чимин испытывал острое чувство неудовлетворённости своей работой, поэтому, стоило менеджеру объявить об окончании, поспешил поскорее убраться из сада. Правда, далеко уйти Паку не удалось: на выходе с территории особняка юношу уже ждали.       Разговора тогда снова не вышло. Они во второй раз переспали, и хотя рассудок обоих был не затуманен, а сиденья машины Намджуна оказались гораздо удобнее пола отеля, от встречи остался паршивый осадок.       Чимин никогда не боялся, что о нём подумают другие, так и с Намджуном: за себя юноша знал, что он не сторонник беспорядочных половых связей, и что думает об их странной интрижке Ким, его не волновало. На самом деле с этим мужчиной само собой всё выходило как-то неправильно, но именно так, как должно было быть только у них двоих. Они друг на друга подсели, как на качественный оксикодон: и обезболивающее, и обезмысливающее в одном флаконе.       Намджуну с Чимином срывало все клапаны, все установки, которыми он, как публичный человек, заботящийся о своей репутации, ограничил себя со всех сторон. А Чимин с Намджуном просто чувствовал себя так хорошо, как никогда и ни с кем, словно они были сплавлены друг для друга с самого первого дня: совершенно разные и вплоть до мельчайшей впадинки-грани друг-другу пропорциональные.       В третий раз Намджун, наконец, избежал прошлых ошибок и начал с того, что прилично представился и пригласил Пака на ужин. Мальчишка отказывать смысла не видел, поэтому сам выбрал место и, проснувшись на следующий день в кровати мужчины, уже не чувствовал никаких сожалений, кроме, разве что, о боли в спине и о севшем голосе.       С тех пор ночевать у Намджуна стало приятной традицией каждой недели, а спустя месяц и каждого дня.       Квартира молодого писателя огромная, светлая, но на удивление пустая, как будто в неё переехали совсем недавно. Только полки, до отказа забитые книгами, да столы с разбросанными на них в необъяснимом порядке рукописями с сотнями неаккуратных пометок, могли бы служить доказательством проживания здесь человека. Чимин ощущает себя в этом месте так, словно попал в совершенно другой мир, где нет привычных ему вспышек камер, суеты, криков, где он не должен быть таким, как кому-то угодно и выгодно, где его каждый вечер ждут тишина и какао (Ким никогда раньше не покупал его, но с появлением Пака стал тщательно следить за наличием яркой заветной коробочки в буфете) и где можно просто забыть обо всём. Но каждая из этих прелестей меркла бы, не жди Чимина в квартире Намджун. Спокойный, задумчивый, иногда уходящий в себя так глубоко, что чтобы до него достучаться, юноша вынужден буквально ему на колени взбираться. Хотя даже эту мечтательную отрешенность Чимин любит в старшем, ведь возвращать Кима к реальности бывает особенно приятно...       Мальчишка целует его в уголок губ, в появляющуюся сразу затем ямочку на щеке, в линию челюсти, шею, проводит языком влажный след по проступающей под кожей вене, скользит ниже, и ниже, и ниже... пока у мужчины хватает терпения.       — Блять, — надрывно выстанывает Чимин, чувствуя, как чужой член входит в него до упора, задевая самое невыносимо чувствительное. Пак крепко впивается пальцами в смятые простыни, стискивает их так сильно, как может, как будто это его собственные, пополам разрывающие чувства притупит, и глухо скулит.       Мужчина, нависающий сверху, сбрасывает темп, плавно вгоняется в нежное тело, склоняется к уху юноши и не без насмешки в голосе интересуется:       — Ну как ты?       — Ради всего святого... не останавливайся... я... подохну сейчас... — скулит Чимин и вскрикивает, когда Намджун немного отстраняется, а затем с силой вгоняет член обратно: — Боже. Блять.       — Это богохульство, — снова замедлившись, посмеивается мужчина, с жадным удовольствием глядя, как мальчишка под ним уже чуть не рыдает от поделённых напополам боли и наслаждения.       Намджуну всегда Чимина мало. Каждую ночь он оголодало впивается в сладкие губы, кусает батистовую кожу, прижимает мальчишку к себе так близко, что тому больно становится, и всё равно никогда не насыщается. Чимина так мало, он такой хрупкий и неуловимый — вот сейчас сидит на коленях мужчины и чуть не мурлычет ему в шею, а в следующий миг уже ускользает, уходит на очередной показ или съемки, подписывать новый контракт или сиять улыбкой на чьем-нибудь важном приёме, и Намджуну только и остаётся смотреть вслед изящной походке, не имея возможности остановить и заставить остаться.       Он думает, что рано или поздно свихнётся. Либо запрёт Чимина дома, чтобы не подыхать от ревности каждый день, либо не выдержит и пустит пулю себе в лоб.       — А ты чего ожидал, предлагая ему встречаться? — фыркает Джин, по-прежнему обиженный на то, что Намджун нарушил данное слово (один единственный раз, и всё зашло куда дальше обычного секса, поэтому старший злится чуть меньше, чем мог бы). — Чимин в самом расцвете, ему хочется пить, гулять и веселиться, а не читать твои книжки целыми днями и ходить по музеям.       — Мы такие катастрофически разные... — вздыхает Намджун, в сотый раз глядя на огромный постер с тем самым фото первого VOGUE, которое Сокджин велел повесить в агенстве (мол, то вдохновляет его). — Но, знаешь, мне даже это в нём нравится. Бесит, но нравится.       — Тебе бы к врачу, Наму...       — Не слушай ты никого, — раздражённо отмахивается от жалоб Чимина Тэхён. — Ну и что, что вы разные? Как будто вон мы с Джином похожи.       — Да дело не в схожести, — падает в мягкое кресло блондин. — Мы прямо... из разных миров, я не знаю. Он всё в своих книгах, рассказывает мне про разных писателей...       — А ты?       — А я только его книги люблю.       — И по-твоему, этого мало...?       А больше всего Намджуна бесит, когда Чимин отвлекает его от работы. Так что мальчишка, разумеется, делает это каждый день.       — Намджун-а... — наклоняется к уху старшего, из-за чего маркер в руке того дёргается, оставляя на рукописи жирный неправильный след. — Я кушать хочу. Сходим в тот ресторан?       — В какой ресторан? — стараясь себя контролировать, трёт переносицу Джун.       — Ну, тот где... — Чимин с медленной грацией обходит кресло мужчины и на пробу легонько присаживается на стол, чуть-чуть двигая кипы бумаг и книги. Намджун уговаривает себя не вестись на очевидную провокацию. Пак невинно хлопает ресницами и продолжает: — Где официантка у тебя попросила автограф и потом ещё всё задом ходила виляла. — ещё одно почти незаметное движение, и книги смещаются на очередной сантиметр.       — Тебе же там не понравилось, — ухмыляется Ким, с мнимым спокойствием наблюдая, как Пак с неторопливой уверенностью устраивается на рабочем столе, параллельно сдвигая мешающие ему вещи всё ближе к краю.       — Хочу посмотреть, как та сука побагровеет от злости, когда я, скажем, сяду обедать к тебе на колени.       — Почему ты так уверен, что я позволю тебе устраивать сцены в приличных местах?       Чимин вздёргивает левую бровь и, наградив мужчину нахальной улыбкой: «Потому что ты любишь меня» — вносит финальный аккорд в свои махинации, уверенным движением бедра спихивая со стола книжки с бумагами. Намджун, только этого и ждавший, срывается в ту же секунду. Он опрокидывает мальчишку на деревянную поверхность, пропускает одну руку под тонкую талию, заставляя Чимина прогнуться, второй уже быстро стягивая с него шорты, кусает за мягкую мочку, зализывает след и выдыхает хриплое «нарываешься». Пак и не пытается скрыть, какое удовольствие ему доставляет бесить Джуна. Он в спешке помогает мужчине избавить себя от ненужных элементов нижней одежды, хаотично шарит пальчиками под футболкой Кима, капризно требует снять её, но неожиданно получает отказ.       — Новое правило. — перехватив запястья мальчишки одной рукой, объявляет Намджун. — Никаких провокаций на публике.       — Это нечестно! — пытается возразить Пак, но в ту же секунду оказывается бесцеремонно перевёрнут на живот, после чего получает звонкий шлёпок по ягодицам. — Ты что делаешь?! Блять, отпусти!!!       — А про мат мы разве не говорили? — наигранно сокрушается Ким и второй раз обжигает стремительно краснеющую задницу младшего звучным ударом.       За месяц их так называемых «серьезных» отношений, эксперименты в сексе дальше смены локаций (порой, сумасшедших, но всё же...) не заходили. И хотя Чимин всегда ловил себя на мысли, что возбуждается вдвое быстрее, если Намджун понижает голос и вообще подрубает режим «папочки», на деле быть прижатым животом к столу без возможности вырваться, ещё и получать при этом тяжёлой ладонью по мягкому месту, оказалось действительно больно. А уж кем-кем, — мазохистом Пак никогда не был. Но даже не боль, — чёрт бы с ней! — а обида, по-настоящему жгучая обида за унизительное положение, гораздо сильнее бьёт по самому главному — самооценке мальчишки, считающего себя доминирующим, даже скача на члене старшего.       Третий удар обжигает больней предыдущих, несмотря на то, что Намджун силу смягчает. Кожа Чимина, непривычная к такому обращению, оказывается гораздо нежней и чувствительнее, чем Ким мог хотя бы предположить, и мальчишка, мучительно вздрогнув всем телом, сдаётся.       — Хватит...! Я понял! Я... — Намджун изумленно вскидывает брови, слыша первый жалобный всхлип от никогда ещё не сдававшегося так быстро и никогда не позволявшего себе показывать слабости Пака. — ... я не буду так больше. — последние слова младший еле выдавливает, сразу прикусывая уже слабо дрожащие губы.       Намджун отпускает мальчишку сразу, аккуратно разворачивает к себе и даже успевает испугаться, что перегнул, когда вдруг получает хлёсткую пощёчину, а затем пару мгновений молча глядит на раскрасневшегося и растрёпанного юношу, в глазах которого лихорадочно блестит сгущающийся по мере осознания сделанного страх.       — Пак Чимин, — тихо произносит мужчина, и от того, как спокойно звучит его голос, по телу младшего тонкой коркой расходится лёд. — Беги.       Повторять не приходится. Мальчишка, как есть, в одной только майке, срывается с места, перепрыгивает через диван, со всех ног бросается в спальню, но именно там его и догоняет Намджун, перехватывает поперёк талии и впечатывает в стену, на мгновение выбив из лёгких весь воздух. Чимин не понимает, почему всё это пробуждает в нём такой сумасшедший азарт, но сам буквально запрыгивает на мужчину, обхватывает его бёдра ногами, позволяет оставить на собственной шее багровый болезненно-сладкий отёк — то, чего не позволял никогда прежде, и, когда в порыве совершенно бесконтрольной страсти, Ким входит в него, начиная трахать на весу прямо там, где поймал, у Чимина окончательно сносит крышу.       Если бы ему пришлось описывать, что для него есть «удовольствие» — он бы ответил, что это Намджун. Потому что ни с кем другим не могло бы быть так невыносимо горячо и восхитительно сладко. Ни с кем Пак бы не смог рассыпаться на тысячи искр, и вместе с тем чувствовать себя, как никогда целым, наполненным до краёв и... необходимым(?)       Намджун каждым взглядом, каждым жестом, каждым прикосновением доказывает Чимину, что он и есть его смысл. Он его муза, его запретный плод и страсть, и, о Боги! если ему предложат гореть в аду вечно за ночь с этим юношей — Ким сам шагнёт в бездну.       Чимин не успевает считать звёзды, вспыхивающие по периметру его сознания, тогда как Намджун ослеплён самой яркой — сцеловывает блестящие дорожки пота с её шеи, кусает призывно выступающие линии ключиц, оставляет отпечатки там, где слишком жадно сжимал пальцами мягкую кожу...       Чимин бессознательно цепляется за плечи мужчины, стонет, срываясь на высокие музыкальные вскрики, и умоляет не останавливаться. Перед глазами всё размывается, сбитого дыхания едва хватает на то, чтобы остаться в сознании, а чужое тело кажется невыносимо жарким, но Чимин сам льнёт — ближе, сильнее, быстрее — добровольно плавясь под каждым прикосновением.       Спальня размечена чёрным и золотым. Звуки мешаются, насыщая комнату, и чем ближе кульминация, тем ослепительнее становятся краски. Чимин рвёт глубокие полосы алых царапин на чужой коже, когда Ким вбивается в него очередным жёстким толчком, и, запачкав свой и намджунов живот белёсыми брызгами, окончательно ослабевает. Мужчина с глухим грудным полустоном кончает прямо в мальчишку и ещё пару мгновений стоит, прижимая обмякшего Пака к стене.       Постепенно приходя в себя и возвращая реальности чёткие линии, Намджун аккуратно выходит из юноши, бережно перехватывает его на руки и несёт на кровать. Чимину кажется, что если он ещё остался в сознании после всего произошедшего, то от преувеличенной нежности, от ненормальной, гипертрофированной осторожности, с которой Ким с ним обращается, точно растает в бесформенное тёплое нечто под именем «счастье».       Как же они оба безумно больны...       Намджун гладит золотые чиминовы волосы, стирает с его живота капли, целует юношу в нежный впалый висок и, убедившись, что тот провалился в хрустальные сны, идёт смыть с самого себя запах и влагу.       Чимин ненавидит идти в душ сразу после секса и каждый раз готов даже устроить скандал, если Ким порывается отнести мальчика в ванную. «Мне нравится просыпаться с твоим запахом на себе и твоей спермой внутри» — аргументирует Пак, и Намджун соглашается, потому что сам с ума сходит от этих больных идей младшего.       Когда мужчина возвращается в комнату, то первым делом идёт открыть окна и двери балкона: спальня насквозь пропиталась любовью и похотью, и если не выветрить этот коктейль, то Ким не сможет себя контролировать. Он опускается на кровать возле мальчишки, опять долго любуется, проклиная свою слабость перед блестящими губами, тонкой паутинкой бледно-голубых сосудов на веках, подрагивающими ресницами...       — Чимин-и, мне нужно идти.       Пальчики Пака мгновенно нащупывают запястье старшего и вцепляются в него мертвой (на самом деле совсем слабой) хваткой. Намджун не может не умиляться так же, как не может отказать себе в возможности поцеловать по-детски крохотные ручки, поправить кольца, которые сам дарил, прикоснуться губами к мягкой ладошке...       — Малыш, я вернусь через пару часов.       — Ты всегда так говоришь, — сонно бормочет Чимин и размыкает глаза. — А потом я тебя до двенадцати жду.       Наглая ложь. Не ждёт. К двенадцати он уже находит себе такое занятие, что Намджун даже с важной встречи срывается, лишь бы забрать невыносимого ребёнка с очередной вечеринки (куда Пак, разумеется, идёт лишь провокации ради) и отвезти домой.       — В этот раз точно. Сегодня никаких дополнительных дел. Я отвезу рукопись, поговорю с редактором и вернусь. А потом, если хочешь, мы сходим поужинать в любой ресторан.       В глазах Пака тотчас вспыхивают лукавые искорки.       — А ты разрешишь мне сидеть у тебя на коленях?       — Тебе, я смотрю, не хватило...

Намджун наслаждается сочной мякотью персиковых губ, Оставляет следы на горячей, плавящейся под пальцами коже, Размечает багровые метки на шее, пахнущей магнолиями и солнцем, Целует мокро, долго, до одури влюблённо. Сливочные поцелуи не тают, не растворяются, потому что Чимин каждый лелеет и запоминает, как самое восхитительное мгновение жизни. Они друг по другу с ума сходят, И воздух вокруг них вечно пропитан любовью и похотью...