hello, welcome home

Арсению не нужна была любовь. Всё, что ему было нужно — студия, материалы и инструменты, а без всего остального ему и так жилось припеваючи. Даже без друзей и их чрезмерной заботы о его — его собственной, чёрт возьми! — личной жизни Арсений прекрасно справлялся, а нерастраченные на людей чувства и эмоции сполна воплощал в своих творениях. И получалось, видимо, неплохо. Очень даже неплохо, если учесть, что люди с самых разных уголков планеты вставали в очередь за его скульптурами и на аукционах нещадно рвали соперников огромными суммами. Журналисты и фотографы тоже интересовались, так что денег на то, чтоб кофе литрами пить, вполне хватало. Хватало бы и на брендовые вещи, и на студию побольше, а если поднакопить, то, пожалуй, и на хороший автомобиль — Арсений давно перерос парнишку из Омска, у которого из материалов только булыжники во дворе, а из инструментов — папин молоток. Хватало бы, но только зачем? Гораздо больше он ценил то, что люди — десятки, сотни, может быть, даже тысячи — любили его работы, видели в них искусство. И когда Арсений находил своё имя под заголовками вроде «Молодой Бернини из Санкт-Петербурга творит шедевры Эпохи Возрождения», то просто не мог не улыбнуться, вспоминая, как мама показывала каменные и пластилиновые фигурки гостям, а он в соседней комнате, затаив дыхание и краснея то ли от смущения, то ли от гордости, подслушивал, как его хвалят. И Арсений без всяких «но» был счастливым. Он жил своим мастерством, дышал им. Холодный камень грел душу, и Арсений всегда возвращал ему это тепло в каждом своё прикосновении. Он насквозь пропитался Петербургом, архитектурой и бесконечными дождями, насквозь пропитался мрамором, каменной пылью и бесконечным множеством оттенков серого (никаких пошлых подтекстов), которыми была наполнена его жизнь. Просто Арсений действительно не видел мир по-другому. Просто чёрно-белый монохром с примесью других бледных цветов, которыми мог обладать камень, въелся под кожу, проник в вены и вместе с кровью кружился по телу, застыл где-то под радужкой кристально ледяных голубых глаз. И только изредка, когда питерское небо загоралось малиновым пламенем заката и билось в огромные — от пола до потолка — окна студии, в Арсении пробуждалась какая-то особая тоска, особый трепет, не похожий на привычную любовь — любовь к архитектуре. Так странно, неизвестно и непонятно. Так манило измазать руки этими красками и оставить на сером камне яркие пятна, проникало в самые потаённые уголки души… А на утро Арсений снова брал в руки инструменты и забывал о том, что вчера ему чего-то в жизни всё-таки не хватало. И начиная как всегда с кофе очередной «как всегда» день, Арсений как всегда принялся за работу. Правда, не совсем как всегда — впервые за несколько лет жизни в Петербурге у него тряслись руки, а волнение вырывалось из рамок разумного. Не то, что бы ему до этого за скульптуры платили мало, но такого количества нулей в заказе ошарашивало и сбивало с толка. Арсений не любил творить на заказ — в конце концов, каждая скульптура становилась для него чем-то особенно личным, отдающим током в кончиках пальцев, и только тогда она была прекрасной, только тогда камень начинал дышать, когда Арсений продумывал сам абсолютно всё до мельчайших деталей. И за то, чтобы работать без чужих указок, он бился до победного конца, не забывая при этом шутить в диалогах, ставить улыбающиеся скобочки вместо точек и тонко, едва уловимо намекать на то, что скульптуру он будет делать всё равно по-своему и никак иначе. И несмотря на то, что к этому дню единственным обязательным условием нового заказа осталось только то, что скульптура должна изображать парня, он всё никак не мог начать. Непрофессионально. Непривычно. Непросто с этим пареньком будет, это он понял. Взяв в руки себя и пчелиный воск, Арсений наконец решился приступать к работе. Он и сам когда-то поражался тому, как мастера Ренессанса создавали мраморную вуаль и настолько реалистичную текстуру кожи, что у скульптуры можно было различить даже поры. «Я победил мрамор и сделал его пластичным, как воск», — заявил много лет назад Бернини, презентуя свой шедевр «Похищение Персефоны», а люди так и не поняли, что этой фразой он ответил на бесчисленные вопросы о живом камне. Из воска постепенно рождался настоящий человек — Арсений решил не мельчить и сделать парнишку под два метра ростом. Если говорить честно, то он никогда не обдумывал внешность своих творений заранее, просто в процессе создания в голове рождался образ и с каждым движением рук проявлялось всё больше и больше деталей, даже самых мельчайших. Вот и теперь Арсений даже не подозревал сначала, что украсит лицо с правильными чертами глупой родинкой на носу, без которой было бы слишком… слишком идеально. Идеальных женщин и идеальных мужчин было много ещё начиная с древней Греции, а Арсу жутко хотелось добавить этому мальчику чего-то настоящего, человеческого. И плевать, что потом скажут заказчики. Тянулись дни, жизнь шла своим чередом, но как-то мимо — Арсений не замечал времени и порой даже оставался ночевать в студии, засыпая прямо на стуле, настолько увлечён он был своей работой. И двухметровая восковая скульптура наконец была готова. А парень получился высоким, даже слегка неказистым, без излишеств в виде накачанной фигуры или мученического страдания и иной драмы в чертах лица. Просторная футболка, оголяющая ключицы, будто бы висела на нём, ноги облегали джинсы с искусно проработанными складками, заканчивающиеся подворотами чуть выше щиколоток и открывая босые ступни, а руки оковывали многочисленные кольца и браслеты — такой современный, такой несовершенный и непохожий на эталоны мужской красоты без одежды, сотворённые много веков назад, паренёк приковывал Арса к себе как ни одна скульптура до этого. Этого мальчика он уже, не задумываясь, в мыслях называл своим и совершенно забывал о том, что потом его придётся отдать. Выковывать из камня очертания получившейся восковой скульптуры вместо того, чтобы тщательно выдалбливать нужную форму каждому миллиметру каменного пространства для создания так называемого 3D-эффекта было гениальной идеей скульпторов ещё восемнадцатого века, и Арсений ей активно пользовался. Каменная опалубка как темница скрывала от мира воскового мальчика, но Арс представлял, как преобразится его творение, став мраморным и успокаивался. Скульптура — дело тонкое и требующее от человека, занимающегося им, столько навыков, что перечислить все было бы крайне сложно. В целом, Арсений не менее успешно мог бы заниматься гончарным мастерством, потому что каждый раз при создании скульптур замешивал особую, пастообразную глиняную смесь и приноровился делать это быстро и очень качественно. Аккуратно заливая её в опалубку, где томился его мальчик, Арсений поджимал губы и хмурился — вроде бы делал всё то же самое, что и со всеми скульптурами раньше, но эта до того запала в душу, что казалось, будто он заливает глиной живого человека. А когда она затвердеет, ещё и отправить в печь — просто замечательно. Восковой парень был навсегда утерян, растаяв под высокой температурой и вернувшись в изначальное жидкое состояние. Остался только глиняный блок, сохранивший его форму изнутри, но и ему оставалось жить недолго. И вот тут Арсений как раз и обманывал непросвещённых любителей архитектуры, наивно полагавших, что скульптура состоит из мрамора, от которого на самом деле оставалось одно лишь название, и то с пометкой «искусственный». Пока воск таял в печи, а глина затвердевала, Арсений занимался созданием смеси из растёртого в муку природного мрамора, белого цемента и ещё бог знает чего, что придавало искусственному мрамору прожилки и неравномерный окрас, как у настоящего. Этой смесью заполнялась каждая щель в глиняной форме, хранившей черты парня, по которому за эти дни Арсений уже успел соскучиться. И желание наконец увидеть его во всей красе, прикоснуться к лицу и осмотреть со всех сторон, такого совершенного со всеми свойственными обычным людям несовершенностями, переходило черты разумного. И вот, спустя несколько дней, за которые мрамор успел затвердеть, Арсений наконец приступил к освобождению своего творения из глины. Высекая каждую деталь особенно тщательно, он медленно добирался до мраморного лица и тела, ощущая при этом дикую эйфорию. Смывая со скульптуры остатки воска и полируя её, Арсений восторженно рассматривал каждую родинку, каждую венку, тянулся к растрёпанным волосам и непослушной чёлке, изучал рельефы одежды и колец. Он наконец предстал перед мастером — его мальчик, его прекрасный мальчик, самый лучший из всех возможных и невозможных. И на смену восхищению и детской радости приходило огромное разочарование в том, что он не мог сойти с постамента и упасть в объятья своего создателя. А потом ему позвонили заказчики, и Арсений буквально физически ощущал, как бьётся вдребезги. Отдавать мальчика, пусть даже и за огромные деньги, было для него немыслимым — неужели кому-то он нужен больше? Неужели кто-то сможет увидеть эту его простую, обыкновенную красоту и влюбиться? Арсений в любовь с первого взгляда не верил, поэтому и доверять своё мраморное дитя никому не хотел. Просто не хотел отдавать чужим людям всю свою душу, вложенную в эту скульптуру. — Здравствуйте, — тихо произнёс Арс, исподлобья глядя на пришедшую девушку. Блондинка в дорогих брендовых вещах, дующая пухлые розовые губы для селфи на фоне стены — надо же, ведь у неё таких всего-то раз-два-десять тысяч — не выглядела глубоким любителем искусства от слова «совсем». — Хай! — протянула она и полезла целовать Арсения в щёку. Да кто она вообще такая, чтобы лезть к нему? Хотя она, видимо, про понятие о личном пространстве даже не слышала. Слишком сложно. — Меня папа прислал посмотреть статую. Это мы её у вас заказывали. — Я понял. Проходите. Только аккуратно, у меня тут грязно, — Арс тяжело вздохнул, указал ей нужное направление и побрёл, еле волоча ноги. Он не спал уже несколько ночей, в мешках под глазами можно было килограммами картошку хранить, волосы торчали во все стороны. А она, такая свежая, бодро цокала каблуками в комнату, где стоял мраморный парень. — Ой, а она такая прикольная! — прощебетала девушка, остановившись возле статуи. — В каком смысле? — вся сонливость мигом слетела с Арсения. Внутри медленно закипал гнев. — Ну статуя прикольная. Выглядит, как человек. — Извините, а вас как зовут? — Ира. — Приятно познакомиться, — всем своим видом Арсений показывал обратное, но девушка этого не замечала. — Так вот, Ира, можно вам один вопрос задать? — Конечно. — Вы любите архитектуру? Или, может, вам больше нравится живопись? Музыка? — Ну музыку, наверное, больше, — Ира приложила ладонь к щеке и нахмурила брови. Конечно, тяжёлый мыслительный процесс. — Мне вот рэп нравится, а вам? — Вы немного не поняли. Вы любите искусство? — Ну так, — после очередных раздумий ответила она. — А каких-нибудь великих людей из этой сферы знаете? Художников, композиторов, архитекторов? — Там вроде был какой-то, у него ещё фамилия такая, с вином связанная, помните? Как там его… Винишков, Виничин… — Леонардо да Винчи? — вот теперь Арс был убит окончательно. — Да! Вот его знаю. — Хорошо… А для чего вам статуя? — Это не мне, это папе. Он её в сад перед нашим особняком поставит, вы знаете, у нас просто дом такой большой, и сад тоже большой, и у нас там ещё фонтан есть, но статуя будет стоять не возле фонтана, а у дверей, понимаете? Папа сказал, что так будет солиднее и богаче выглядеть. — Ясно… Извините, но я не могу вам продать эту статую. — В смысле? Если хотите, я сейчас папе позвоню. Он повысит цену. — Нет, вы меня не поняли. Статуя не продаётся. — Она была сделана для нас, как она может не продаваться? Я и не думала, что вы такой жадный. Сколько вы хотите за неё? В два, в три раза больше? — Ира, дорогая, поймите: я в эту статую столько вложил, что не могу продать её людям, для которых она будет не больше, чем очередным предметом роскоши. — Да какая вам разница? — Ира топнула ногой и заистерила: — Я сейчас позвоню папе! Он вам всю карьеру загубит, если вы нам её не продадите! — Да плевать мне и на вашего папу, и на карьеру, — устало вздохнул Арсений, аккуратно вытесняя её к дверям. — Я не буду продавать вам статую ни за какие деньги. — У вас будут проблемы! Вы ещё пожалеете! Вы хоть знаете, кто мой отец? Вы хоть понимаете, кому отказали? И каменюка ваша несчастная нам не сдалась, найдём мастера получше! — визжала девушка в негодовании, тряся у Арсения перед носом последним айфоном. — Умоляю вас, найдите, — Арсений закрыл дверь прямо перед её носом и медленно съехал вниз. То, что будет с ним, с его студией и с его жизнью как-то не волновало. Просто такого огромного разочарования в людях он ещё никогда не испытывал. А его мраморный мальчик без единой эмоции наблюдал за истерикой Иры, за обессиленным Арсением, который день и ночь сидел на полу, любуясь своим творением. Он испытывал к нему нечто большее, чем просто гордость — он им болел. Безнадёжно болел, не в силах оторваться от холодного, безжизненного мрамора. Он не был дома уже около недели, не выходил на улицу, не прикасался к телефону, неразборчиво питался тем, что было в его мастерской и внешне был больше похож на человека при смерти, чем на молодого и успешного мастера-скульптора. Он обнимал мраморное тело, целовал холодные губы, щёки и пальцы. Арсений совершенно точно знал, что таких, как его мальчик, не бывает. Сумасшествие, абсурд, психическое отклонение — Арсений отчаянно любил статую, им же сотворённую, и мучался изо дня в день, собирая в воспалённом разуме по осколкам смертельную для себя самого фразу. Он никогда не оживёт. Ночь окутала Петербург, и в этой темноте Арсений бездумно бродил по комнате, надеясь найти хоть что-то, что могло бы его спасти. Исступленно открывал и закрывал многочисленные ящики, перекладывал инструменты с места на место, стучал кулаками в стены и окна, но никто не видел и не отвечал. Открыв очередную тумбочку, Арсений вдруг зацепился взглядом за покрытую пылью книгу. Рассмотреть обложку в кромешной тьме было практически невозможно, и Арсений, поморщившись от включённого света, резко ударившего в глаза, наконец прочитал большую золотистую надпись — «Легенды и мифы древней Греции». Когда-то он вдохновлялся искусством того времени, изучал фотографии скульптур в книге и читал о тех, кто послужил для них прообразом. В голову внезапно ударила идиотская, нереальная мысль, но была таким необходимым глотком воздуха, эфемерным выходом, что Арсений вцепился в неё со всей силой. — Милая, милая Афродита… — упав на колени перед статуей, Арсений зашептал охрипшим голосом, кусая тонкие губы в трещинах: — Забери всё, что тебе угодно, только пожалуйста… пожалуйста… оживи его… Я не знаю, куда идти и как жить, он нужен мне, как никто другой… Ведь ты богиня любви, увидь меня, увидь, как сильно я его люблю… Я возведу тебе миллионы статуй, я сделаю всё, что угодно, только сделай его живым, прошу… — Арсений свалился с колен на пол и тихо зарыдал, осознавая, что обращается к древнегреческой богине. Ведь это невозможно, нереально, никто во всём мире никогда не вдохнёт жизнь в его мраморного мальчика и не сможет его заменить… — Только не плачь… Арсений зажмурился. У него шизофрения, или как это называется? Галлюцинации на нервной почве, да просто крыша поехавшая. Ему просто хотелось надеяться, что завтра он уже не проснётся. — Арс, я здесь, рядом. Ты слышишь меня, Арс? Кожу обжёг холод, и Арсений ошалело уставился на сидящего рядом парня. На постаменте, где стояла статуя, не было ничего, и он просто не осознавал, что происходит. То ли действительно больное воображение, то ли… Да разве возможно? — Это же я, Арс! Ты меня создал, это я, тот самый мраморный мальчик! Меня, кстати, Антон зовут. — Ты… живой? — Арсений трясущейся рукой провёл по щеке Антона. Тот улыбнулся и накрыл его ладонь своей. — Да. — Антон… Антон! — будто наконец ожив, Арс бросился ему на шею, обнимая крепко и не собираясь выпускать до самого конца жизни. Антон со всей нежностью обнял его в ответ, сцеловывая слёзы с щёк, гладил волосы и прижимался всем телом. Уже не каменным. Арсению не нужна была любовь. У него было больше. Теперь у него был Антон.