Двадцать вторая весна

      Она не была красавицей и ноги не росли от ушей, не имела пышной груди и тонкой талии, не было в ней шарма и какого-либо очарования. Она была чрезмерно неуклюжей и неловкой, будто до сих пор не могла научиться управлять своим телом. Когда я повстречал ее впервые, шла 22-ая весна моей жизни. Уже не помню по какой причине мне нужно было попасть к одному человеку. Петляя по незнакомой части Парижа в поисках нужного адреса, я набрел на маленькую пекарню. Когда запах свежевыпеченного хлеба( отчего я до сих пор забыть не могу) достиг моего носа, я услышал как на последнем издыхании бурчит мой желудок. «Живая еда», — подумалось мне. С самого детства я не мог съесть и лишней крошки, потому что по профессии был моделью. Нужно ли мне говорить на каких диетах иногда я сидел, чтобы подогнать свое тело под новую коллекцию? Такого яркого и разностороннего голода я уже давно не чувствовал. Рот наполнился слюной. Представляя, как проведу лишние два часа на беговой дорожке весь потный, уставший и грязный, я зашёл в эту пекарню. В самом же деле, это была мини-забегаловка, в которой, найдя свободную минутку,можно было зайти и спокойно насладиться свежей выпечкой. Я захотел позволить себе такую непозволительную роскошь. Здесь было около десяти маленьких столиков, и по два резных стула за каждым. Меню пекарни состояло исключительно из кондитерских и хлебо-булочных изделий. Вероятно, в это "кафе" иногда ходили влюбленные парочки на свидания. За прилавком я увидел, как хлопотала совсем юная маленькая девушка. Именно маленькая, потому что ростом она была невелика. Я был выше ее головы на две. Девушка в спешке повернулась, и мне захотелось прыснуть от смеха: ее лицо перепачкано мукой, а носик вымазан кремом. Это выглядело так неловко, но до одури умилительным. Увидев меня, ее лицо просияло вежливой улыбкой. — Ах, здравствуйте! Вам что-то подсказать? — прощебетала она, спешно обтирая лицо салфеткой. Я глянул на витрину и ткнул пальцем в какое-то пирожное. Так же она поинтересовалась:«Вы присядете за столик или же возьмёте с собой?» Конечно же, я согласился остаться здесь. Это место было очень уютным и теплым. Я не знаю, как называлось то пироженое, но я до сих пор помню вкус: нежная кокосовая стружка смешивалась с клубничным джемом и мягким песочным тестом в одну разноцветную и сочную палитру вкуса, который вскружил мою голову. Попивая черный кофе, я наблюдал за девушкой. Не из интереса, а просто, чтобы убить время. Спустя минуту своего наблюдения я уже стал жадно всматриваться в каждое ее неловкое движения, в каждый изгиб ее тела и в каждый намек на какую-либо эмоцию на ее лице. Девушка была обычной, такой как сотни, возможно и тысячи других девушек. Она закончит школу (если уже не закончила), поступит в университет, заведет семью и троих детей и, наверное, до конца жизни будет о чем-нибудь с радостью сожалеть. Такой она была. Я уже было собрался уходить, но эта девушка догнала меня у двери и схватила за руку. Я был из того типа людей, которые не очень-то и любят обниматься или какого рода прикосновения. Я спал со многими женщинами, не был обделён их вниманием, но с одной и той же женщиной второй я никогда не встречался. Когда они предлагали это дело, я нехотя соглашался и справлялся довольно быстро, и старался обойтись минимальным количеством прикосновений. Я ни одну из них не целовал по-настоящему и не ласкал. Я удовлетворял свои потребности, а о чувствах женщины в моей кровати никогда не думал. Мне было плевать, понравилось ли ей или же было неприятно... Все это меня никогда не волновало. А когда какая-нибудь зазнавшаяся молоденькая девица, пытающаяся затащить модель в постель, касалась меня вне кровати, я злился и уходил. Ни одна женщина не могла утолить мои настоящие потребности, которые я и сам до конца не осознавал. И вот когда эта юная маленькая девушка коснулась меня я не почувствовал раздражения или злости или же что-то похожее на это. Я чувствовал лишь тепло и спокойствие. Она сказала, что я забыл бумажник и, с невинным взглядом, отдала его мне. Я, улыбнувшись, поблагодарил и зачем-то погладил по голове. Ее волосы были в муке и похожи на солому — жёсткие и сухие. Я удивился. В моем представлении женские волосы были очень мягкими, почти невесомыми, гладкими и шелковистыми. У нее же наоборот. Я даже и не заметил, как эта девушка полностью заполнила мои мысли. С того дня я стал как можно чаще приходить в эту пекарню. Ха, я даже мысли допустить не мог, что я прихожу туда только из-за этой маленькой девушки. Я все также продолжал наблюдать за той девушкой. Когда ее не было, я от чего-то чувствовал расстройство, покупал печенье и уходил. Спустя месяц посещений я выяснил график ее работы и приходил строго в те дни, когда она работала. Ещё пару месяцев спустя, я узнал, что ее зовут Маринетт. Наблюдая за ней, каждый раз я видел что-то новое на ее лице. Прыщик, царапина, чёрные точки, спешно и неуклюже нанесенный макияж, — все это подмечалось моим взором и бережно сохранялось. Возможно, кто-нибудь раскритиковал ее, назвав дурнушкой, но не я. Я видел в ней цветок, красивый, дивный цветок, который рос на опушке леса, в золотых лучах утреннего солнца. По мере роста, она становилась все прекрасней и прекрасней. А я, вероятно, как заботливый садовник, наблюдал как она становилась прекрасной девушкой. Я подмечал очень много деталей. К примеру, когда она доставал новую партию хлеба или булочек из духового шкафа, она чуть морщила носик и радостно улыбалась. А когда схватит что-нибудь горячее, ее брови опускались, и сама она насупилась как маленький ребенок. Или же, когда она ждала, она поднимала телефон и с любовью смотрела на качающийся брелок. Я видел множество выражений ее лица и мне хотелось видеть ещё больше. Я не пытался заговорить с ней или пригласить на свидание. Я просто смотрел на нее и с каждой новой встречей чувствовал, как слепну от ее красоты. Она была похожа на песню, которую часто крутят на радио. Ничего такого, и мелодия не цепляет, и слова в душу не западают, но она не была отвратительной. Наоборот, чем больше слушаешь такую песню, тем больше она начинает нравится. Так же и с Маринетт. Как-то, год спустя, в мою 23-ю весну, она подошла ко мне и сама заговорила. — Вы наш постоянный посетитель, но у меня такое ощущение, что я видела Вас уже где-то, — она состроила такую милую задумчивую гримасу, которая заставила меня изогнуть губы в теплой улыбке. Она была вежливой и будто бы очень стеснялась: ее щеки заливал ярко алый румянец, а взгляд бегал. — Возможно, — уклончиво ответил я. По всей видимости, она не узнала, кто я такой. Меня это слишком обрадовало: я смотрел прямо на нее и и все шире улыбался. — Прошу прощения, что отвлекла Вас. Она собралась уходить, а я,ведомый своими эгоистичными чувствами, подорвался с места и схватил ее миниатюрную ручку с желанием остановить. — Девушка, не желаете прогуляться после работы? Она понимающе улыбнулась, но руку убрала. — Простите, у меня уже есть возлюбленный, — она приложила руку к сердцу и мечтательно посмотрела в пустоту. В этот момент я почувствовал, как мое сердце грубо забилось в груди и с треском разбилось. Ах, такая маленькая девушка одним словом смогла заставить струны моей души болезненно скрипеть. Я почувствовал себя жалким. Хоть я был расстроен, но так я узнал чуточку больше о ней. Я ушел и вернулся только через две недели. Кстати заметить, весьма вовремя вернулся. В дверях я столкнулся с каким-то парнем, у него было очень злое выражение лица. Я очень хорошо запомнил его по нескольким причинам: он был высокий и долговязый, короткие взъерошенные волосы выкрашены в синий, а в ушах куча серёг, как в ювелирной лавке. В самой пекарне я увидел как, сидя за столиком, Маринетт горько проливала слезы. Я сложил два и два и понял, что это был ее возлюбленный и сейчас они либо крепко поссорились, либо расстались. Я не чувствовал сожаления, а лишь ликовал. Я сел рядом с ней и наблюдал, как это юное лицо раскрасила гримаса боли и отчаяния. «Странное дело, — подумалось мне. — Цветок, который цвел в солнечном свете, познав печаль, коснулся темноты» Я, честно признаться, никогда не был сентиментальным или чувственным человеком. Я был холоден и не приступен, как камень. И понятия не имею откуда взялись такие поэтические мысли. Я, привыкнув к мысли, что я всего лишь лицо с плаката, стал чёрствым. Спрятал все эмоции внутри себя, полагая, что всем нужна только моя смазливая мордашка. Я видел ее слезы и мне было страшно. Нет, я, конечно, видел, как плачут другие женщины по разным причинам, но не обращал никогда на это внимания. Лить слезы — пустое дело, считал я. Но почему слезы этой девушки заставили сжаться мое сердце? Страшное дело, когда такого неотесанного мужлана женские слезы заставляют содрогаться. Слезы текли в два ручья по ее лицу, и она, видимо, не без усилий сдерживала крики и всхлипы. Я не знал, что делать. Как успокоить? Что я должен сделать чтобы она успокоилась? В итоге я решил, оставить все как есть. Дать ей возможность оплакать свою печаль, а потом она с ясным разумом решит, что делать. Прошло ли двадцать секунд или же двадцать лет, прежде чем она заметила меня. Она подняла голову и лучезарно улыбнулась. Я удивился. Секунду назад она находилась в предистеричном состоянии, а сейчас улыбалась будто ничего не случилось. Я ошибся. Она вымученно улыбнулась, чисто из вежливости, на сам же деле слезы все продолжали катиться по лицу. — Прошу прощения за такое непристойное зрелище... И я сказал то, что сам от себя не ожидал: — А? Неужели ты должна сдерживаться, если тебе больно? Поплачь и тебе станет легче, — я хотел уже было прикоснуться к ее голове, но сдержался. Вместе этого, я улыбнулся со всем сопереживания на которое был способен. Она, будучи очень проницательной и понятливой девушкой, поняла более глубинный смысл моих слов. Девушка закрыла лицо руками и тихо взывала от боли. Никогда не понимал, почему говорят, что больно, когда кто-то дорогой уходит или бросает. Я не понимал смысла и вряд ли бы понял, не повстречав эту девушку. Немного успокоившись, ломаным голосом она сказала: — Он сказал, что мы больше не можем быть вместе. Я спросила почему, а он просто ушел, сказав, чтобы я забыла о нем. Смешно и драматично, — она горько усмехнулась. Я был поражен. Она продолжила: — Конечно, я люблю его, но сейчас я поняла, что эти отношения были обречены на плохой финал. Но я была счастлива, — слезы прекратились и она улыбнулась. Уже по-настоящему. Я впервые видел такое выражения ее лица: грустно опущенные брови и глаза припухшие от рыданий, размазанная тушь под глазами и такая яркая, красивая и искренняя улыбка. Я был поражен и удивлен. Я отчаянно боролся с желанием заключить ее в объятия и унести и укрыть от невзгод. На самом деле, это было не такое красивое чувство, как я описал. Во мне проснулось животное, настоящий хищник. Я хотел ее. Я впервые так хотел женщину, что мне пришлось сдерживаться из последних сил. Я хотел касаться, хотел целовать и ласкать, хотел сделать своей. Я так отчаянно желал ее, что сам готов был рвать и метать в истеричном состоянии. Мне было страшно. Я испугался женщины. Она загнала меня в угол и буквально заставила ожить мои чувства и эмоции. Убедившись, что она больше не плачет, я поспешил уйти, пока не натворил дел. Я шел пешком до дома. Не помню, сколько времени прошло, пока я добрался до постели, помню лишь, как гудели ноги и абсурдные мысли в голове. Я представлял ее обнаженную спину, как мурашки покрывают кожу от моих прикосновений, представлял, как держу ее талию, как упиваюсь запахом ее кожи, как маленькие аккуратные сочные груди подпрышивают: вверх-вниз, вверх-вниз, представлял ее раскрасневшееся лицо и приоткрытый ротик в ожидании поцелуя. Я чувствовал к себе отвращение за такие непристойные мысли и думал, что в реальности это было бы в разы лучше. В ту ночь я так и не смог справиться со своими фантазиями. Когда я пришел в следующий раз, она помахала мне рукой, будто бы я был ее старый знакомый, и подала мне четыре макаруна с персиком. — Это моя Вам благодарность и извинения за тот случай. Платить не нужно. Я смотрел на эти угощения и мое сердце так часто стучало, что я стал бояться получить сердечный приступ в 23 года. Я сел за свое привычное место и, глядя на эти макаруны, на протяжении десяти минут думал в какой же момент я стал таким мягким и сентиментальным. Маринетт заметила мое озадаченное состояние и села рядом со мной с двумя чашками горячего шоколада. — Я не добавляла Вам сахар в шоколад, но он и так сам по себе достаточно сладкий, — ее голос звучал, как извинения. Я же, проклиная свой статус и профессию, принялся пить этот шоколад. Он был вкусным. Очень вкусным. А когда я взглянул на эту незадачливую девушку, шоколад стал ещё вкуснее. Я в который раз был поражен ее лёгкостью и детской наивностью. — Вы не едите макаруны, они не вкусные? — Нет, конечно, нет. Я просто крайне удивлен твоей добротой. Тебе не нужно извиняться за тот случай, но отказаться от угощения не мог себе позволить. Вероятно, они самые вкусные... — я взял одну штуку и укусил. Персиковый джем, наверняка, был приготовлен в ручную, а тесто было таким нежным и мягким. Я не ошибся,они были самыми вкусными. Я снова глянул на девушку и замер. На щеках Маринетт расцветал ярко алый румянец, а взгляд бегал. Какая обворожительная картина. Я очень шумно сглотнул. Мы разговорились. Я не помню на какие темы мы говорили, я просто слушал и упивался ее звонким и чарующим голосом. Я был очарован встречей с ней. Когда я осознал, что влюбился в нее, я уже тонул в любви к ней. После этой встречи мне по некоторым обстоятельствам пришлось покинуть Париж на два с половиной месяца. Это был самый настоящий кошмар. Я и предположит не мог, что мне будет настолько сложно. В голове постоянно крутились мысли о ней: как она? не простудилась? выспалась ли? все ли у нее в порядке? какого цвета балетки она обула сегодня? И прочие подобные и все были о ней. По всей видимости, я просто привык приходить раз в неделю и видеть ее в добром здравии с улыбкой на лице, пусть она и дарила ее не мне. Когда я об этом подумал, я почувствовал тягучую и черную злость. Я представил, как ее кто-то касается и разговаривает с ней, кто-то не являющийся мной с недобрыми помыслами, я взревел, впал в отчаяние и уныние. Одна моя знакомая девушка-модель, на какой-то светской встрече отвела в сторону и, не давая вставить мне и слова, произнесла: — Когда мне довелось провести с тобой ночь, твои глаза были похожи на глаза рыбы, которую две недели назад выбросило на берег. А сейчас они стали живыми, вон как блестят. Я думаю, в таких метаморфозах виновата одна девушка, которая взяла над тобой контроль. Бросай все и возвращайся к ней, а если упустишь этот шанс, я сделаю все, чтобы твоя карьера закончилась прямо сейчас. Уходи, а я прикрою тебя. Я был благодарен своей знакомой за то, что дала такого оздоровительного пинка. Я идиот, который так ничего и не понял за целых полтора года. Я до сих пор отказываюсь понимать каким образом эта маленькая до абсурдного неуклюжая девушка разбудила во мне человека. Но я рад этому. Пока я летел в самолёте, я думал, правильно ли я поступаю, вмешиваясь в ее личную жизнь, нужно ли мне это? Я хотел бы у кого-нибудь спросить совета, но кроме себя у меня никого не было. И я вспомнил одну избитую и обыденную, но до боли правильную и правдивую фразу:«Послушай свое сердце». Даже если бы мне ничего не светило, она должна знать о том, что буквально вернула меня в мир, который полон красок. Я влетел в пекарню, как ошарашенный, молясь, чтобы была смена Маринетт. Я посмел на такое надеяться. Я идиот. Совпадение, случайность ли, либо же она ждала меня, не знаю, но она была там. Маринетт стояла рядом с низкой женщиной и очень большим и объемным мужчиной. Все как один уставились на меня, запыхавшегося и почти отчаявшегося, и Маринетт, просияв, сказала: — Добро пожаловать обратно, Адриан! Услышав свое имя из ее уст, я очень удивился. По всей видимости, она прознала кто я. Какая умная девушка. Двое взрослых людей с усмешками ушли в подсобное помещение. Я готов был пасть ниц перед ней. Меня распирало от обилия чувств и эмоций. Я не знаю хотелось ли мне плакать или смеяться, прыгать от радости или умереть от отчаяния. Все смешалось в какую-то неясную канитель. Что за бред? Никогда не думал, что паду во власть какой-то обычной незаурядной, к тому же неуклюжей, девчонке. — Ах, я уже подумала, что Вы больше никогда не придёте, думала Вам не понравились макаруны, поэтому я старалась ещё усердней, чтобы мои макаруны стали ещё вкуснее! Она из-за прилавка достала упаковку с макарунами и отдала их мне. Я достиг предела. Повинуясь своим эгоистичным желаниям, обнял ее, крепко прижимая к себе. Я стал жадным, я почувствовал алчность, я хотел большего, но не мог позволить сломать этот цветок. — Твои макаруны самые вкусные в этом мире, — прошептал я ей на ухо. Мои голос звучал очень и очень жалко. — Какое счастье, что Вы вернулись, — она уткнулась носом в мое плечо. Мои тело и руки содрагала дрожь. Прошло ли двадцать лет, либо же двадцать секунд, мне и того и того мало. — Ах, извини, — я резко отпрянул от нее. — Я не поду... — Так я и сама не против, — она схватила меня за грудки, притянула к себе и впилась в мои губы. Какая наглая, но такая решительная девушка. Макаруны упали на пол, но ей, кажется, было плевать. Какая ирония: в пекарне не было ничего вкуснее и слаще ее поцелуя. Я впервые целовал кого-то по-настоящему, целовал будто в первый и последний раз. Целовал так, что воздух в легких заканчивался, а я не желал вдыхать новую порцию, боясь, что этот миг закончится и все окажется лишь моим жалким сном. Маринетт все поняла. Отстранившись, она сказала: — Больше не покидайте меня так внезапно. Она улыбалась, но с глаз текли слезы. Она не выглядела опечаленной или расстроенный, наоборот, ее лицо сияло счастьем и я сам наполнился этим чувством. — Обещаю. И по сей день я бережно оберегаю это обещание. Я глупец, которому так повезло. Когда я повстречал ее впервые, шла 22-я весна моей жизни. Она не была красавицей и ноги не росли от ушей, не имела пышной груди и тонкой талии, не было в ней шарма и какого-либо очарования. Она была чрезмерно неуклюжей и неловкой, будто до сих пор не могла научиться управлять своим телом. Она была как тысячи других девушек, но для меня она стала особенной. Я никогда не забуду день, когда впервые повстречался с ней.