Круг

      «Он красит ногти и прибавляет странное «м» в конце почти каждого предложения. Тот, кого называют и горем поколения, и его спасением, » — сказала Темари, оглядываясь через плечо. Её волосы красиво спадали на плечи, а новый цвет был очень даже к лицу. Блондинкой она раньше никогда не была: всегда выбирала самые темные и сумасшедшие цвета, — но Гааре ее решение нравилось. Немного вычурно, немного «как все», но это же сестра. Гаара не ответил ничего. Не посмотрел даже на этого выскочку, который пять минут назад опрокинул на него поднос (сказал, что случайно), а вместо извинений начал непрерывно нести чушь про искусство и то, что его теперь на белой ранее футболке стало в разы больше.

Начинается всё так быстро…

      «У тебя кожа слишком белая, м». Гаара поводит плечами и непроизвольно стряхивает с той самой еле отстиравшейся футболки несуществующую пыль. И как этому недоразумению повезло поступить в университет?

…глупо…

      «А спорим, что тебе слабо поцеловать меня прямо здесь, м?» Неожиданно выясняется, что Гааре просто-напросто нельзя бросать вызовы. Только поэтому он разворачивается на пятках, из-за чего сразу видит эту самодовольно-лучистую улыбку. Только поэтому он стирает её, впиваясь в его губы. Прижимая к стене. Углубляя поцелуй, кусая тонкую кожу. Только поэтому. Когда воздуха становится слишком мало, Гаара отстраняется. Он почти что с садистским удовольствием наблюдает за появляющимся румянцем — нет, он его себе не придумал — на чужом лице и еле заметным подрагиванием кончиков пальцев тоже, конечно, не его. Чёрт растерян. Гаара уходит, не дожидаясь ответа, на очередную пару. Темари догоняет его быстро, останавливает, задавая немой вопрос. Гаара жмёт плечами: мол, сам напрашивался.

…по-идиотски…

      «Ты не так прост, м. Пойдёшь со мной на свидание?» Он специально всегда кидает слова в спину, чтобы его лица видно не было? Боится? Нет-нет. Что-то другое. Гаара даже не останавливается. К нему, конечно, никогда не подкатывали, но это точно не то предложение, на которое стоит реагировать. Чего-чего, а упрямство Гаара всегда считал самым преобладающим в себе качеством. Слышно, как шаги, лёгкие и быстрые, начинают приближаться. Рука ложится на плечо и сразу же его сжимает. «Отказов я не принимаю, м». Шепчет. Прямо в ухо. Будто невесомо полностью ложится на плечо, будто проникает в организм с кислородом, оставаясь там адресом. Исчезает также быстро, как появляется. Позже выяснится, что последнее — преобладающая черта уже не Гаары, а этого, того самого.

…красиво…

      «Ты — почти искусство». Говорит красиво всегда. Как бы это ни было странно, но Гаара пошёл в указанное время на тот адрес. И во все остальные разы тоже соизволял появляться. Необъяснимо, но факт. Дейдара много смеётся, ещё больше — курит и говорит об искусстве. Дейдара кусает мочку уха, проводит языком по губам. Дейдара дышит прямо в шею и оставляет пометки, многочисленные и наливающиеся потом темно-синим. Изучает каждый клочок и закоулок, не стесняется пересчитывать родинки. Но всегда только «почти». Гаара доказывает себе самому, а потом еще и Темари, что это не любовь, что даже не «почти» она, что знакомы мало и… Всё остальное, что обычно в таких случаях врут. Но Гаара убеждён (конечно, «почти»): с ним такой дурости произойти не может.

…и заканчивается…

      «Я решил бросить университет, м». Дейдара почти всё делает быстро, а серьёзные решения щёлкает, даже не задумываясь. Когда последний из зачётов оказывается успешно проваленным, а ситуация кажется безвыходной, он делает её ещё более ужасной и говорит ректору, что тот — «страшный придурок и идиот». Правду говорить, конечно, нужно, но Гаара это никак не мог назвать нормальным поступком. В тот вечер Дейдара впервые не пришёл к нему ночевать. Впервые приплелся под утро пьяным. С разбитой губой. Объяснения — последнее, что было нужно Гааре, а первое, конечно, — пластырь. Дейдара тогда мало говорил, не тараторил в обычном темпе. Молчал, и эта тишина клубилась и становилась видимой, ярко-красной с кровью.

…также…

      Дейдара не пишет прощальных записок, не звонит из будки-автомата перед самолетом, даже, чёрт возьми, не оставляет своих вещей в спешке. Собирает всё тщательно, не забывает ни упавшую под кровать тетрадь, ни зубную щётку. Когда Гаара переступает порог, то сразу понимает, что больше его тут нет. Наверное, и не будет никогда. Немного тошно просить Темари о том, чтобы она попробовала узнать, куда он исчез, но Гаара это делает. Достаёт телефон, хотя он и кажется чугунным, набирает номер, цифры которого отчего-то путаются, и вслушивается в равномерные гудки, кажущиеся неприлично громкими. Темари с телефоном никогда не расстаётся, поэтому берет быстро. Произносит запыхавшееся «алло», неразборчиво шипит на кого-то там, с её стороны. Просьбу выслушивает полностью, обещает помочь и перезвонить через час. Звонок прекращается. Что-то трескается с неприятным звуком. Полка падает на пол, а горшок с цветком разбивается. Одной проблемой больше. Гааре хочется кричать, но он останавливается на том, чтобы убрать весь этот случайно-нечаянный апокалипсис. Знал же, что бить по стене — плохая идея. Вот она, человеческая глупость. Или это нечто другое?       Темари звонит ровно через сорок четыре минуты. И да, он совсем случайно это засёк. Говорит что-то о переезде в новый город, о проблемах с деньгами, о Дейдаре. Говорит, что он потерян, что друзья толком не знают, куда его понесло («то ли к тётке, то ли в глушь, то ли в Саратов»), а потом замолкает, будто батарейка села. И тут же, подключившись к источнику питания, начинает тараторить заново. «Гаара, нет». «Гаара, ты не поедешь». «Гаара, нет!» Сбрасывать звонки на половине разговора некрасиво, не стильно, не молодежно и далее по списку, но Гаара гордится тем, что полностью свободен от предубеждений против чего-либо. Поэтому сбрасывает и не стыдится даже, но Темари говорит правильно, как в общем-то и всегда, ехать — бессмысленно. Пытаться вернуть — глупо. Врождённый рационализм подсказывает, что лучше вообще ничего не делать, но… Почему тогда всё ещё хочется кричать?       Недели проходят быстро, перелистываются одна за другой. Серое сменяется своим оттенком. Так — по кругу. Гаара установил какое-то новое правило, никем не озвученное, но известное каждому, которое заключалось лишь в том, что Дейдару при нём упоминать не нужно. Не рекомендуется. Запрещается. Конечно, если он ловил имя, то не упускал ни одного слова. Говорили, что уехал, бросив любовника, к другому, к богатому и получше. Гаара сразу определил, что уровень бреда в этом зашкаливает. Говорили, что разбился на машине. По новостям ни слова — неправда. Говорили, что поехал искать себя. В это верилось уже охотнее. Веяло какой-то ужасно пошлой романтикой, которой от Дейдары всегда несло за версту. Этот чёрт с сигаретами и дешевым вином так часто и с таким энтузиазмом болтал об «искусстве момента», что Гаара даже прислушивался. Конечно, обзывал вздором, но всё чаще, уже потом, молчал, любуясь этой пышущей энергией жизни, которой в нём самом, если уж честно, было маловато. Когда они ругались (это случалось часто), Дейдара называл его «мёртвым». Потом извинялся, выцеловывая скромное «прости» и добиваясь ответного с уже совсем не целомудренными стонами. От этих воспоминаний хотелось одновременно улыбаться и реветь. Ни первое, ни второе Гаара делать не привык. К лучшему, наверное.

…безупречно…

      Лето начинается всплывшими из ниоткуда долгами по учёбе, проливными дождями и новым цветом волос Темари. На этот раз розовый, чуть закатный, но больше — ванильный. Не необычно и попсово. Гаара хвалил. Темари знала, что он врёт. Кажется, по новостям иногда говорят о небольших потопах. Река всё-таки недалеко, а тут такие лавины воды с неба. Хорошо, что Гааре плевать и что он живёт в слишком захолустном месте, которое ещё никогда, на его памяти, не становилось местом происшествия чего-либо. Затишье. Почти как перед бурей.       И она приходит. Тычется ключом в дверь, не попадая с первого раза в замок, опирается на косяк, когда открыть всё-таки удаётся. Ждёт. «Ты замки не меняешь, м. Привязанности тоже оставляешь непокалебрилимыой…?» Путается в словах, а, когда понимает, какую чушь сморозил, смеётся. В подъезде, не совсем убогом, но к этому близком, стоит чемодан, поваленный на бок. Гаара смотрит, ощущает кончиком носа этот смех, тихий и хриплый (кому-то пора завязывать с сигаретами). Звук кувыркается, парит, затем резко зависает и падает, исчезая. У Дейдары лицо серьёзное, понурое, немного бледное. Но в остальном — то же самое, то же, что было двести сорок три дня назад. У Гаары просто хорошо с математикой — ничего более. «Я немного выпил. Думал, будет легче. Не легче, м». Смотрит прямо в лицо, в глаза прямо смотрит. В душу. Гааре на долю секунды кажется, что это очередной сон, мираж, который — ещё мгновение — и исчезнет, испарится навсегда, не вернётся больше, оставит опять в пустой реальности. Но синяки под глазами Дейдары так похожи на правду, что Гаара верит этой иллюзии, впускает эту жёлтую бурю в квартиру, заносит её чемодан. Слушает бормотание на пьяном языке. «Я это… Вернулся… Плохо». Помогает раздеться и укладывает спать. Наблюдает за медленно вздымающейся грудью. Хорошо, что он не романтик и не расстраивается из-за такого не сказочного появления такого сказочно пропавшего не принца. Вздыхает. Садится за конспекты. И ждёт утра.       Дейдара просыпается не утром, а ночью. В часа три медленно возвращается из царства Морфея, невозмутимо подходит сзади, смотрит на конспекты, нос кривит. «Ты всё учишься, м». Тормошит волосы, гладит плечи. Гаара пытается не вздрагивать, но выходит у него плохо. Хорошая новость: Дейдара не разучился целоваться по-своему потрясно, классно и всё в этом духе. От него всё так же голову кружит невыносимо. Он всё такой же. Живой. Живительный. Хорошо, что Гаара не успел окончательно рассыпаться за эти долгие месяцы-недели-дни-часы-минуты-секунды. И нет, он не считал. Они сами считались.       «Я обязательно тебе расскажу, где я побывал, м». И шептать так, чтобы колени подкашивались даже сидя, этот чёрт тоже не разучился. Гаара наконец-то разворачивается к нему. Смотрит прямо в эти небесно-голубые (что это за милости?), ухмыляющиеся задорно глаза. У Гаары не было ни одной фотографии: он уже думал, что всё, потерян этот маленький мирок внутри большого. Если бы не Темари и списки учеников, он бы точно подумал, что выдумал Дейдару. Но вот он, стоит перед ним, смотрит сверху вниз. Гаара утыкается ему в бок, чувствует запах поездов и хозяйственного мыла, обхватывает руками. Удержать пытается. Дейдара, наверное, улыбается там, у себя наверху, как божок своего мирка. Ворошит его волосы, медленно опускается к нему, в этот настоящий и промозглый мир, проводит большим пальцем по щеке. Не улыбается. Целует. Осторожно, не так, как в первый раз. Ранить будто боится. Столько в этом того, чего Гааре так не доставало. Столько в этом горечи и — Гаара боится думать даже об этом, но почему-то думает — любви. Ему хочется верить, что именно поэтому Дейдара вернулся. Не потому, что ему нужна квартира, не потому, что идти не к кому. А Дейдара отстраняется, мягко. Улыбается. Снова становится божком, ослепляющим солнцем, сгустком энергии. Гааре хочется смотреть вечно, не отрываясь и не моргая даже. Дейдара красивый. У него лицо помятое из-за сна, волосы растрепанные и царапина над бровью.       Уходит делать чай, а Гаара возвращается к тетрадям. Буквы, выведенные с механической точностью, почему-то плывут в разные стороны, а слова теряют смысл. Чай приходит, приводя за собой следом Дейдару, становится на стол и вкусно пахнет можжевельником. Дешевый, конечно, но любимый. «Вкусы ты тоже не меняешь, м». Гаара отхлёбывает чай, чуть обжигая губу, но боль какая-то притуплённая, далёкая. Ему хочется просто быть, наслаждаться солнцем рядом и пить чай.       «Один мужик спутал меня с девкой, м. Вот ему тогда досталось». Дейдара рассказывает медленно, небольшими порциями и не каждый день. Быстро находит работу в какой-то гончарной мастерской, не затыкаясь трындит о свойствах глины. Гаара слушает внимательно, хоть и не понимает почти ничего. Его больше интересует голос, нежели температура обжига. Они вместе сидят на крыше, считая звёзды. Вместе бросают курить, ломая сигареты друг друга пополам. Продавливают кровать через неделю и покупают новую через две, в промежутке — спят на полу на матраце. Темари красит волосы в красный и шутит о том, что она наконец-то похожа на брата. Дейдара обзывает их помидорами. Гааре кажется, что он предельно счастлив.

…солнечно.