Тело

      У человека есть лицо. Тело. Естество. Что-то осязаемое, что-то, чего можно коснуться, почувствовав тёплую кожу, пульсацию вен, увидеть, понять, перепутать.       В этом и был смысл.       Перепутать, изменить ход чужих мыслей, все переставить на шахматной доске, чтобы никто не заметил подмены, но Тимоти никогда не был идеальным двойником. Он, может быть, был близок к этому, сам того не замечая, или может, Джек просто испытывал к нему иррациональную жалость, не свойственную его типу людей. Лоуренс просто не находил другого объяснения тому, что так и остался в живых.       Он ведь не был единственным. Джек же, в свою очередь, был очень… критичен в своих выборах, кому жить из его многочисленных копий.       Нет, сначала конечно всё было хорошо, не считая всего этого переворота и попыток открыть хранилище, а после отпечатка, оставленного на всю жизнь и характер Джона, точнее Джека, который перестал напоминать того, кого Тимоти знал до.       Скрытый психопатизм стал открытым, он изменился, а может, просто его копия никогда и не замечала настоящего внутри оболочки, наивно полагая, что контракт истечёт незаметно и может когда-то его мечта перестанет быть пустым звуком.       Тимоти знал его до всего и перестал узнавать после.       Вы же знаете, Джек оставил им точно такой же шрам, что скрывался под его собственной маской. Лоуренс был одним из немногих, кто видел его воочию, одним из тех, кто знал, как именно он появился.       Но всё это было не сразу. На какое-то время Джек будто и забыл о программе двойников, Тим даже не был уверен, куда ему себя девать — жизнь на Гелиосе постепенно превращалась в рой, в котором ему не было места. А после стали появляться еще такие же «Джеки», как и он сам, с такими же масками, как и у их прародителя.       А после Джек сам за ним пришёл.       Тогда он был в приподнятом настроении — это запомнилось слишком хорошо — он болтал что-то о продажах, о том, как Гиперион вышел на новый уровень, что у них всё больше опасных конкурентов и не отпускал его руку, почти тащил за собой, оставляя лёгкий отпечаток синяков, и Тиму резко показалось, что он такой маленький, как в детстве, когда не успевал за своим отцом.       Джека, может быть, и можно было бы назвать его отцом, учитывая, что он подарил ему свою внешность, только вот Лоуренс не думал, что он никогда больше не сможет стремиться к чему-то большему, чем быть как Красавчик Джек. Знаете, это было очень-очень больно. Кожа будто плавилась под клеймом, сжигая первый слой оболочки, превращая мясо в подгорелый стейк, которому даже не дали истечь кровью, и глаз, — Тимоти не был уверен, осталось ли что-либо от глаза, кроме темноты настигнувшей его так резко, но почему-то слишком медленно, чтобы он успел прочувствовать боль каждой сжирающей огнём клеткой.       Джек гладил его по голове, когда он очнулся. Пропускал пальцы сквозь пряди и осматривал его внимательно, без слов. Тогда Тимоти впервые понял, как видит Джек. Наполовину. И в этом, наверное, был какой-то смысл.       То, что Джек видел только половину от всего и эта половина была окрашена в более тёмный цвет, отдающий чем-то красным. Жизнь через призму Джека, который гладил по голове и о чём-то думал и в таком состоянии лучше было не шевелиться, только смотреть, привыкая к новому отражению реальности.       Джек смотрел на самого себя, как не смог бы посмотреть в зеркало. Напуганно, со слезами, катящимися из одного глаза, и хватающего воздух, в желании попросить помощи.       Тимоти видел, как Джек убивал своих двойников, не моргнув и глазом, разменивая неугодный материал на новый. Одного он забил ногой. Это был первый раз на его собственной памяти.       Он так легко толкнул его на пол, будто это ничего и не стоило.       Тимоти помнил тёплую кровь, подбирающуюся к ботинкам, он видел, как глаз лопается под ступнёй разъяренного Джека и как кусочки мозгов липнут к подошве. Он смотрел в пол так сильно, будто пытался выжечь на нём символы собственного надгробия, пока не почувствовал как к его волосам прикасаются руки, как что-то капает за шиворот, что-то тёплое и ему приходится поднять глаза на собственное отражение, только вот отражение здесь он. Ненастоящий перед настоящим и внутри все скручивается в рвотные порывы, поступает к горлу, и Джек смеётся над ним, откровенно, отталкивая и прогоняя, вызывая уборщиков, чтобы отодрали остатки.       Тимоти тошнит в одном из туалетов Гипериона ещё очень долго, а перед глазами лопнувший голубой глаз. Такой же, как у него.       Джеку нравилось издеваться над ним. Потому что он был мямлей. И даже ДНК не спасало его от заикания при любой неловкой ситуации. Джеку казалось это забавным. Забавным, давить на него пока не заплачет, пока по маске, точно такой же, как сделана для него самого, не потекут слёзы.       Языком по щеке, собирая влагу и Тимоти умоляет не убивать его.       Потому что ему страшно. Страшно до желчи, застывшей где-то в горле.       А знаете, Тимоти ведь пытался убить Джека.       Однажды, он увидел его спящим за рабочим столом, когда пришёл с очередным отчётом с Пандоры, и воткнуть ножик, почему-то оказавшийся в руке, оказалось так просто. Звук раскрывающейся плоти, находящейся под нажимом кожа, мясо, такое красное, сочащееся, он готов поклясться, что слышит, как рвётся артерия и кровь течёт по столу, по рукам, пачкает.       — Браво. Ты убил очередную бесполезную копию и стал ещё немного ближе ко мне. — Вот, что слышит Тимоти над ухом, вот, что он ощущает, хватку чужих рук, гладящих его руки, касающиеся ножа, сжимающих лезвие ладонью, и кровь настоящего Джека теперь есть на лезвии, только вот он всё так же не мёртв и почему-то жив сам Тимоти, и что это, слёзы? Как странно.       Его разворачивают, только чтобы посмотреть в глаза, чтобы взять за руки и заставить коснуться собственной маски, пачкая тёрпко пахнущей кровью себя. Помечая убийцу.       Джек видит в нём лучшую игрушку — точно, вот он ответ. Не жалость, не видимость идеального, он просто лучшая кукла из множества и, наверное, этим надо гордиться.       И поэтому он не пытает его, но приглашает на пытки очередной плохой подделки Джека, которая хотела сбежать с наработками нового оружия к конкурентам.       И Джек, настоящий Джек, ломает ему рёбра молотком, методично ударяя тупую часть по груди, пока что-то не начинает хрустеть, на плане криков и крови, потому что рёбра протыкают лёгкие, лезут через кожу и Тимоти хочется сбежать так сильно и далеко, как только возможно, но в тоже время ему хочется коснуться молотка и самому нанести удар. По голове Джека.       — Я сделаю из тебя идеального себя, Тимми. Поверь мне, тебе понравится.       Но Тимоти не нравилось.       Тимоти не нравилось, не нравилось, не нравилось.       Он боялся, он дрожал, он не мог.       Нож входит глубоко в горло, что-то ломается, кажется, это собственные лёгкие, кажется, его жизнь вновь и вновь превращается в щепки, что-то совершенно точно не так, он забывает, что-то забывает, что-то важное, и крови так много и пустой взгляд, не его, но его, глаза его же, но в них так пусто и откушенный от боли язык падает на колени уже мёртвой подделки.       Кто стучит молотком по груди? Кто именно это делал?       Помогите?       Кто он?       Кто он?       Когда Тимоти оказывается у Риза, тот говорит, что обязательно найдёт ему место. Что он начнёт новую жизнь и всё обязательно встанет на свои места. Риз красочно описывает ему то, что он сможет найти друзей, у них есть свой личный психолог, если вдруг ему нужна помощь, особенно с ДНК, хотя скорее всего так и есть, он жестикулирует, подходя к окну, отворачиваясь, и Тимоти улыбается. Он рассказывает ему о том, как сам пострадал от Джека, что он понимает его, как это тяжело не быть собой в полной мере и постоянно подвергаться неспособности быть личностью.       Тимоти улыбается, подходя ближе, шаг за шагом, наверное, очень счастливо, выбраться наконец на свободу, наконец не быть Джеком.       Риз говорит, что от этого раньше никто не был застрахован, но теперь у них всё наладится.       Тимоти улыбается.       Широко.       С блеском где-то в глубине глаз.       У человека есть лицо. Тело. Естество. Что-то осязаемое, что-то, чего можно коснуться. И это убеждает людей в искренности своих собственных предположений.       Никто не заметил подмены.