should i go

      Ёнджун уже закидывает тетрадки в сумку и перекидывает ее ручку через плечо, готовясь покинуть общежитие, как дверь в комнату внезапно открывается. На пороге — Хюнин Кай.       У него взъерошенные волосы и покрасневшие глаза, и он прячет их в ту же секунду, как Ёнджун бросает на него взгляд.       — Хюнини? — встревоженно вырывается у Ёнджуна — он чувствует, что что-то не так. — Все нормально?       Вопрос глупый, потому что очевидно — нет. Но Кай в ответ быстро-быстро кивает, и тут же, в противовес, закрывает лицо ладонью. Это не помогает скрыть то, как оно искажается — Кай, по-видимому, и сам все понимает, потому что, не сняв ни толстовку, ни обувь, ураганом проносится мимо застывшего в ступоре Ёнджуна и, упав на кровать, зарывается лицом в подушки. Рюкзак его остаётся валяться на полу у входа, приоткрывшись. Оттуда выглядывают блестящая шоколадная упаковка и что-то смутно розовое, бумажное или картонное — и тут Ёнджун понимает, что сегодня за день.       Вспоминает он и то, что в полусне слышал, как носился Кай этим утром по комнате в поисках одеколона, и как долго тот пропадал всю неделю после пар в молле, только чтобы вернуться в общежитие с улыбкой до ушей и пакетом, украшенным красными ленточками. И, конечно же, его взволнованное «я думаю, я скоро признаюсь!».       Все эти моменты, что его, Ёнджуна, память так настойчиво блокировала.       Ох.       Наконец, он отмирает. Ставит рюкзак в шкаф, убирает свои упавшие со стула вещи, все, что угодно, чтобы дать себе собраться с мыслями, чтобы чуть-чуть оттянуть неизбежное. После этого он присаживается на край кровати и осторожно трогает Кая за плечо.       — Хюнини? — зовёт он, но ответа не получает. Кай не двигается, застыв, словно камень, лишь быстрое-быстрое дыхание выдает в нем то, что он, вообще-то, жив. Ёнджун только сейчас замечает, что на нем нет куртки.       «Он что, так сюда из кампуса бежал? На улице февраль» — приходит он в ужас. Батареи в комнате уже включены, поэтому все, что Ёнджуну остаётся, это мягко гладить Кая по спине, в надежде, что это его успокоит и хоть немного согреет.       Какое-то время они просто сидят так, в тишине. Из коридора порой слышны шаги, издалека доносится девичий смех, тикают часы на стене, отсчитывая начало пары, на которую Ёнджун уже не пойдет. Сам он увязает глубоко в своих мыслях, не убирая руки и продолжая поглаживать спину Кая уже автоматически.       — Ёнджун-хён, — вдруг отзывается тот из подушечных глубин. Даже приглушенный толщиной пуха и ткани, его голос звучит с дрожащим надломом.       — М?       — Если ты не прекратишь, я расплачусь.       Ёнджун знает это чувство. Когда ты один, держать всё в себе значительно проще, чем когда кто-то рядом — человек, готовый подставить плечо, услышать и пожалеть. Тогда плакать становится легче, и пусть, слезы болезненные, пусть, некрасивые, но благодаря им выходят все горе, обида и скопившаяся на душе копоть. Это одна из вещей, которые узнаешь, только повзрослев.       — Если надо, если тебе станет легче, то, конечно, плачь, — тихо говорит Ёнджун. — Я посижу с тобой. Или уйду, если тебе некомфортно. Хочешь? — Кай вздрагивает и тут же мотает головой.       — Нет, — быстро отвечает он. — Не уходи.       — Тогда повернись ко мне, хорошо? — просит Ёнджун, ещё раз успокаивающе проводя ладонью его по спине.       Из подушек раздается отрицательное мычание, и Кай еще сильнее вцепляется в их края. Ёнджун знает, что ему никогда не было легко говорить о своих чувствах, что Кай всегда предпочитал улыбнуться и отшутиться, и решить все проблемы внутри себя, в одиночку. Но это не значит, что он оставит попытки.       — Окей, — соглашается он, — можешь не поворачиваться, только говори со мной, ладно?       Поколебавшись недолго, младший елозит головой по подушке, и это, кажется, больше похоже на неуверенное «да», чем на категоричное «нет».       — Ну-ну. Это из-за Юнхо? — кончиками пальцев Ёнджун чувствует, как в груди у Кая зарождается полувздох-полувсхлип, и это говорит само за себя. Он медлит перед тем, как задать следующий вопрос.       — Ты ему признался? — старательно игнорируя расползающееся в районе груди ревнивое жжение, Ёнджун едва не пропускает краткий кивок головой. В дальнейших расспросах не остаётся смысла — и дураку понятно, что все прошло не так, как ожидалось. Нетронутый шоколад говорит сам за себя.       — Ясно… — и тут внезапная мысль словно бьёт Ёнджуна наотмашь. Он хмурится, — Юнхо же не поднял на тебя руку?       В этот раз Хюнин Кай отвечает словами.       — Нет. Он просто сказал, что ему не интересны парни. Даже извинился, — добавляет он с кратким смешком.       — Значит, вы сможете и дальше дружить, верно? -возможно, Ёнджун встречает его слова с излишним энтузиазмом. Хюнин Кай фыркает.       — Дружить? Как? После всего того, что я ему сказал? Я просто стоял перед ним и… — из его груди вырывается и тут же тонет в подушке всхлип. — И видел, как он не хотел, чтобы я говорил ему это. Видел, что ему неприятно, что он чувствует себя виноватым. Разве возможно дружить с человеком, который сказал тебе «нет»? — спрашивает он, как будто отрицательный ответ — это что-то само собой разумеющееся. От этого немного больнее, чем ожидалось. Или же намного.       — Я думаю, возможно.       Кай примолкает ненадолго, обдумывая полученный ответ. Очевидно, ни к какому выводу он не приходит — его плечи бессильно опускаются.       — Я просто стоял перед ним и… И чувствовал себя таким глупым. Не знаю, на что я вообще рассчитывал.       Кай поворачивает голову, и Ёнджуну становятся видны и его блестящие красные глаза, и разрумянившееся лицо, и мокрые щеки, но даже в таком состоянии Хюнин Кай все ещё до невозможного милый. Если бы он попросил, Ёнджун бы луну с неба смог достать, наверное, и, как ни старайся, невозможно представить, что кто-то способен отказать Каю и его улыбке. Особенно в Валентинов день. Для этого надо обладать сердцем, сделанным из гранита — Ёнджун же, к сожалению ли или к счастью, всего лишь человек.       Он протягивает руку и берет ладонь Кая в свою, растирая, согревая холодные пальцы.       — О чем ты вообще говоришь? Ты не глупый, не смей так думать. Все будет хорошо, все пройдёт, — повторяет он. — Ты достоин лучшего. Большего.       И где-то на этом моменте происходит осечка. Как зажеванная магнитофоном лента, как выстрел в молоко. Кай застывает на миг, отводит взгляд. Его голос звучит странно.       — Ты и правда так считаешь? — этот вопрос озадачивает Ёнджуна, заставляя нахмуриться.       — Да, — отвечает он. На секунду в глазах Кая неуловимо мелькает непонятное выражение. Отчуждённое. Ёнджун не успевает его поймать, но даже от отголоска ему становится некомфортно — словно он в незнакомой стране без карты, денег и знания языка. Словно его слова ничего не значат, словно они — пустая болтовня.       Это чувство пропадает так же быстро, как и появляется, но несмотря на это, Ёнджун понимает, что потерял тоненькую ниточку связи с Каем, которую ему удалось сплести.       — Хочешь, пойдем куда-нибудь? — предпринимает он попытку вернуть разговор в знакомое русло. — Ты отвлечешься и забудешь про него на время.       — Нет, — Кай шмыгает носом, снова пряча лицо. — Я останусь здесь, пока не обрасту мхом, как лесной тролль.       Он в порядке? Или нет? Или он снова вернулся в то состояние, когда ему проще пошутить и рассмеяться, нежели встать со своими чувствами лицом к лицу? Ёнджун внимательно вглядывается в него, но он не знает. Не знает. Поэтому ему не остаётся ничего, кроме как шагать по той тропинке, которую Хюнин Кай для него прокладывает. Он ухмыляется, скрывая тревогу.       — Ого, мы начинаем шутить? Значит, не все потеряно. Вставай-вставай, поднимайся.       — Значит, мое печальное и одинокое будущее для тебя — шутка? — трагично вопрошает Кай и тут же громко взвизгивает, уворачиваясь от ёнджуновых пальцев на ребрах. — Ой, нет, нет, нет, только не щекотка!       Но уже поздно, и следующие несколько минут наполнены его визгом и их бестолковой вознёй — от щекотки Хюнин Кая не спасает никакая толстовка. В конце концов, Ёнджун проявляет сострадание к несчастному и они затихают, лёжа на кровати, пытаясь отдышаться.       — У тебя ведь были какие-то планы, да? — Ёнджун поворачивается, чтобы взглянуть на Кая. Тот кивает.       — Я покупал билеты на Кролик Питер 2 и думал, что потом мы, может быть, будем гулять по моллу, — Кай отводит глаза. — Сядем в кафе.       — Значит, пойдем на Кролика, — решает Ёнджун, вставая. — Зачем билетам пропадать?       — Ты разве смотрел первую часть? — с недоумением спрашивает младший, растирая покрасневший глаз.       Ёнджун качает головой.       — Неа.       — Ты не можешь пойти на вторую часть, если не смотрел первую, — заявляет Кай с непоколебимой уверенностью. Ёнджун лишь поднимает брови.       — Могу и пойду. Смотри, — накидывает он на плечи куртку, — уже собираюсь.       — Может, ты тогда пойдешь один? У меня все лицо, наверное, красное и опухшее, — предпринимает Кай очередную попытку, но Ёнджун нутром чувствует, что это — последняя линия обороны, хлипкая, словно картонная дверца. Он садится перед ним на корточки и заглядывает в глаза.       — У тебя нормальное лицо. Хорошее лицо, — говорит он, и этого достаточно, чтобы буквально против его воли вытянуть из Кая робкую полуулыбку. — А если ты умоешься и расчешешься, то станешь самым красивым троллем в этом лесу, я обещаю.       Не сдержавшись, Хюнин Кай фыркает и утирается рукавом толстовки.       — Ладно. Только ты ничего из этого не делай, мне не нужна конкуренция.

***

      В кинотеатр они в итоге опаздывают, и в кинозал их на середине сеанса никто, естественно, не пускает. Кай этому не особо расстраивается — он слишком занят тем, что слушает истории Ёнджуна с прошлой сессии и хлюпает своим бабл ти. Он больше молчит, чем говорит, в противовес своей обычной озорной оживленности, и иногда шмыгает носом — но только иногда. Это успокаивает, но не намного, поэтому Ёнджун старается, чтобы между ними не повисала неуютная тишина.       Что оказывается в какой-то степени трудно, потому что получать либо слабый ответ, либо совсем никакого, в лучшем случае, обескураживает даже самого заядлого экстраверта. Он старается… но трещина, появившаяся между ними за тот год, пока Кай пытался влиться в компанию Юнхо, а Ёнджун не менее старательно игнорировал свои чувства по этому поводу, даёт о себе знать. Поэтому Ёнджун чувствует небольшое облегчение, когда из его кармана раздается телефонный звонок, и Кай с понимающей улыбкой отходит поглазеть на витрины с плюшевыми игрушками.       На экране — имя Субина, он — староста их группы, но в первую очередь — друг, поэтому Ёнджуну не приходится бояться того, что у него в журнале будет слишком много пропусков. Или приходится, когда Субин не в подходящем настроении для административных правонарушений.       — Привет, — раздается его голос в трубке, — я не видел тебя на парах. Что-то случилось?       Ёнджун думает о том, как бы сказать ему так, чтобы тот тут же не сорвался с места и не примчался бы в торговый центр, нарушив все мыслимые и немыслимые правила и прогуляв остаток дня. Ёнджун бездарно проваливается.       — Ну… Хюнин Кай.       — Что с ним? Он в порядке? — тревога в голосе Субина моментально возрастает.       Ёнджун вкратце рассказывает ему о произошедшем, стараясь опускать ненужные детали, но даже так выходит слишком долго. Когда он заканчивает, Субин испускает тяжёлый вздох.       — Так, значит, всё-таки, признался, — бормочет он, и это вызывает у Ёнджуна воспоминание — яркое и немного болезненное.       Он вспоминает, как после того, как Хюнин Кай впервые громким шепотом поведал им имя объекта своего воздыхания, на лице Субина появилось крайне обеспокоенное выражение, которое он неумело прикрыл улыбкой. И только потом, уже гораздо позже, он, хмурясь, сообщил:       — Я знаком с Юнхо, и он, наверное, самый гетеросексуальный парень, которого я знаю.       — Тогда нам стоит предупредить Кая, — Бомгю высказал то, о чем думали они все, поэтому Ёнджун был очень удивлен, когда Субин с сомнением покачал головой.       — Стоит, — сказал он, и тут же добавил: — Но это хотя бы когда-нибудь помогало?       — В смысле? — нахмурился Бомгю.       — Он словно не слышит нас.       — Все влюбленные обычно слепые и глухие, — без особой уверенности возразил Ёнджун, чувствуя, будто что-то ускользает от него, будто он не успевает за мыслью.       — Нет, вы не понимаете. Здесь словно есть какой-то паттерн… — Субин задумчиво потер лоб. — Только вот какой?       — Паттерн? Ты-       — Я согласен с Субином, — подал голос до этого тихий Тэхён. — Хёнджин была помолвлена, Минхи было суждено вернуться обратно на родину. А теперь у нас есть Юнхо, который вряд ли примет его чувства. Это не так уж и сложно.       Стало неожиданно тихо. Ёнджун обвел друзей взглядом — и стало ясно, что все они подумали об одном.       В тринадцать Каю нравилась девочка, которую родители отдали замуж ещё до рождения. Хёнджин была доброй и красивой, но пышный бант горел алым цветом в ее волосах, словно предупреждая, что приближаться не стоило. Её вежливый отказ звучал скорее как извинение — Ёнджун видел все, потому что они с мальчиками вместе прятались тогда за углом соседнего дома. В шестнадцать Кай был влюблен в парня, приехавшего по обмену на три месяца. Те промелькнули, как вспышка, и больше они Минхи не видели никогда. И вот теперь, в восемнадцать, он испытывал чувства к человеку, который не мог бы их вернуть, даже если бы пожелал.       Кай специально выбирал людей, которые были недоступны? Это Тэхён хотел сказать? Но если да, то почему? Разве не все влюбленные люди хотят, чтобы им ответили взаимностью? Почему Кай…       — Хватит, — прервал молчание Бомгю. — Мы не его психологи, и если уж и будем обсуждать такие вещи, то не за его спиной. Я считаю, что просто совпадение. Безответная влюбленность — это часть юности. У вас что, всегда все было взаимно?       Никто тогда не нашел, чем ему возразить, и разговор замялся и забылся. Только когда они собрались вместе на Новый год, когда они утром лежали в обнимку, Тэхён, крепко державший его за руку, полусонным шепотом рассказал, что все же попытался поговорить с Каем о Юнхо, попытался оградить его и защитить от того, что могло повлечь за собой его признание. Он не был пьян — к тому времени ему уже почти год как нельзя было алкоголь, но Ёнджун успел увидеть, как блестели у него глаза. Словно тот был готов…       — Ёнджун? Ты меня слышишь? — доносится до него голос Субина, и тот выныривает из воспоминаний.       — Что? Извини.       — Вам нужна помощь? — спрашивает Субин мягко. — Я могу прийти. Я понимаю, если тебе будет тяжело. В твоей ситуации.       Ситуация Ёнджуна — это безответная влюбленность в Хюнин Кая, такая уже привычная, словно он научился жить с этим. Или ему так только кажется.       Он старался не думать об этих чувствах уже такое долгое время, потому что, для начала, их не должно было возникнуть. Его никогда не посещала мысль о том, что он может влюбиться в друга, а когда он понял, что происходит, было уже слишком поздно, потому что Кай уже месяц как бегал по кампусу, окрыленный своим крашем на Юнхо, светящийся, как лампочка в триста ватт. Ёнджун не хотел рушить то, что у них уже было, поэтому смолчал. Смолчит и сейчас, потому что не то время. Не то место.       — Все в порядке, — отвечает он.       — Уверен, что не натворишь глупостей? — с сомнением в голосе задает вопрос Субин, и Ёнджун не может сдержать недовольный вздох.       — Уверен. И почему ты говоришь со мной в таком тоне, я, так-то, старше тебя!       — Ну тогда не натвори глупостей, хён, — выделяет Субин последнее слово. В его тоне слышна улыбка, и Ёнджуну остается только вопрошать, чем же он заслужил такое к себе отношение.       — Я постараюсь, — обещает он.       — А я попробую поговорить с ним, когда вы вернётесь.       И Ёнджун знает, что Субин сдержит свое обещание, но он знает еще и то, сколько у того обязанностей — в университете и на работе, знает, что Субин засыпает, не донося голову до подушки, что он пусть и умеет хорошо чувствовать чужое настроение, все еще остается очень доверчивым, а Хюнин Кай умеет скрывать свои эмоции, и неизвестно, сколько бы времени Ёнджун сам оставался в неведении о случившемся, если бы не оказался в правильном месте в нужный момент.       Они прощаются, обещая созвониться попозже. Убирая телефон в карман, Ёнджун осматривается вокруг, пытаясь отыскать глазами Кая. Находит он его быстро, но взгляд его цепляется за кое-что еще. У входа в магазин стоит человек с кучей воздушных шаров в руках. Они парят в воздухе, стремятся вверх: розовые, белые, красные.       Внезапно Ёнджун вспоминает о том, как в детстве на всех днях рождения, которые они впятером справляли непременно вместе, любимой частью Хюнин Кая всегда оставались гелиевые шарики. После того, как расходились родственники и заканчивалась официальная часть вечеринки, он первым подпрыгивал, чтобы достать прилипший к потолку шар, и потом они все кружком сидели в углу, хохоча и разговаривая высокими голосами. Они давно так не делали, правда, и вместе с возрастающей занятостью у них не всегда получалось праздновать дни рождения так, как хотелось бы. Но, может быть, этот небольшой кусочек детства поднимет Каю настроение? Ёнджун пару раз перекатывает в голове эту мысль и решительно шагает вперед.       Когда Хюнин Кай оборачивается, его встречают два белых шара. Он слегка растерянно провожает их взглядом.       — А это для чего?       — Как это для чего? — притворно возмущается Ёнджун. — В смысле, для чего? Сейчас мы будем петь!       — А-а-а-а, — тянет Кай, и Ёнджун видит отразившееся в его глазах узнавание, память о глупой, но забавной игре, в которую они так давно не играли впятером.       — Хочешь тоже? — спрашивает Ёнджун, зубами подцепляя туго затянутую ленточку, и вопрос этот бессмысленный. Конечно, хочет.       Они помогают друг другу с завязками и вдыхают вместе на «раз-два-три». От этого совсем чуть-чуть кружится голова, и дыхание кажется легким, словно застрявшим в горле, и от этого ощущения тянет улыбаться.       — Щекотно, — хихикает Кай, и его голос высокий-высокий, и смех тоже, и, по мнению Ёнджуна, это буквально самая очаровательная вещь на свете.       — Рога вылезают из моей головы, но мне нравится это, — пропевает он и давится хохотом от того, как непривычно пискляво это вышло. Хюнин Кай рядом задыхается от смеха, и они вдвоем как будто снова дети, снова ютятся в уголке гостиной от негромко разговаривающих взрослых и вдыхают гелий, чтобы посмеяться друг над другом. Это замечательное чувство. Оно длится недолго. Кай внезапно затихает, прикрывая рот ладонью, и Ёнджун поворачивается к нему в недоумении.       — Мой смех звучит нелепо, — объясняет он. Ёнджун моргает. Внезапно затея перестает казаться такой уж хорошей.       — Так в этом же и есть весь смысл.       Повисает пауза.       — Верно, — Кай улыбается и быстро переводит тему. К шарику он больше не притрагивается.       Следующей их остановкой становится автомат с капсулами — и у него они задерживаются надолго, сменяя друг друга, по очереди пытаясь вытащить Тату — ранее просто плюшевый маскот известной группы, в этом году его объявили официальным символом дня святого Валентина, потому что он был популярен — людям нравились голова в форме сердца и диковинная раскраска, нравился и вебтун про его приключения — по его мотивам обещали снять мультфильм. Зато Ёнджун мог с крепнущей уверенностью отметить, что Тата нравится ему все меньше и меньше с каждой неудачной попыткой вытащить капсулу с ним.       Где-то через полчаса бабл ти кончается, а Кай, изначально и захотевший себе новый брелок, сдаётся, усевшись на парапет неподалеку, и наблюдает за ним со смесью удивления и восхищения. Ёнджун пытается еще раз. А потом еще один. И еще. Мелочи в карманах у него от этого, естественно, не прибавляется, и Хюнин Кай за руки и за ноги удерживает его от похода к банкомату. В итоге, молл они покидают с пустыми руками.       — Это просто нечестно! — ноет Ёнджун. — За то, сколько мы потратили на этот автомат, можно было десять Тат купить!       — Ты просто очень плохо играешь в эту игру, Ёнджун-хён, — сообщает ему Кай, и это, вообще-то, довольно подлый удар.       — Эй, — восклицает он, — ты, между прочим, тоже!       Они смеются, и Ёнджун внезапно понимает, как сильно скучал по тому, как они проводили время вместе. Они толком не гуляли… с каких пор? С того момента, как появился Юнхо, а может, даже и раньше, осознаёт он, и ему решительно не нравится это открытие. Но у него толком нет времени задумываться об этом сейчас, потому что сейчас им хорошо и весело, и ему, кажется, только удалось расшевелить Хюнин Кая. Не то время для рефлексии.       Вскоре они обнаруживают, что успели проголодаться, и заходят в ближайшее симпатичное кафе. В нем уютное освещение, живые растения, и цены не кусаются — что еще нужно для счастья? Разве что вкусная еда, поэтому они решают заказать побольше. Гулять — так гулять. Изначально Ёнджун порывается заплатить за все сам, но Кай с энтузиазмом вываливает на стол все свои сбережения, которые он планировал потратить на свидании, и в итоге к списку того, что они возьмут, добавляется еще и мороженое. Естественно, мятное. И вот когда Ёнджун уже собирается встать из-за стола, чтобы пойти на кассу, из меню вываливается незамеченный ими ранее яркий вкладыш. Хюнин Кай быстро пробегается по нему глазами — и его лицо озаряется.       — Ёнджун-хён! Ёнджун-хён! Смотри, Тата!       И правда, на вкладыше — Тата. В подарок по акции — кричит надпись красными буквами. Про условия там, конечно же, не написано. Ёнджун уже практически ненавидит это нелепое создание с сердцем вместо головы*, но все равно покорно идёт заказывать.       У кассы стоит миловидная девушка с профессиональной улыбкой на губах. Та не сходит ни разу за то время, пока Ёнджун диктует ей заказ, пока оплачивает его, пока она пробивает чек. Наконец, он задаёт вопрос:       — А за что у вас выдаётся Тата?       Боковым зрением он замечает, как Хюнин Кай, словно почувствовав, о чем идет речь, приближается к ним и знакомым, но полузабытым жестом кладет подбородок на его плечо. Кассирша продолжает улыбаться.       — Он выдаётся по акции парам, которые сделали заказ на сумму от двадцати тысяч вон.       И это ожидаемо — день Святого Валентина, все-таки, и акции для пар, и Ёнджун подсознанием понимал, что так все и будет. Но Хюнин Кай хочет Тату — и он его получит.       — Значит… мы можем его забрать? — спрашивает он, и чувствует, как быстро голова Хюнин Кая дергается в его сторону. Ему следовало, всё-таки, спросить, доходит до Ёнджуна с запозданием. Если для него самого это маленькая безобидная ложь, но Кай буквально едва пережил разбитое сердце (а пережил ли?), и ему может быть некомфортно. К чести девушки за кассой, если она и замечает что-то, то не говорит ни слова.       — Конечно, — отвечает она с неизменной улыбкой.       Кай не двигается с места, поэтому Ёнджуну приходится брать игрушку самому. Как и заказ впоследствии. Они возвращаются на свои места, садятся, и все это куда более неловко, чем он мог бы себе представить. Ёнджун проклинает свою глупую привычку делать и говорить, а потом думать. Чёрт, он должен был сперва спросить. Он ловит на себе пристальный взгляд Кая, и уже готов извиниться, но не успевает.       — Они, наверное, думают, что мы вместе, — сконфуженно произносит Кай.       «Не наверное, — думает Ёнджун, — я им это прямо сказал». Но вслух он говорит:       — Пусть думают как хотят, — и протыкает соломинкой свой коктейль.       — Ты не против?       — Нет, а что в этом такого?       На одно мгновение Кай выглядит так, будто хочет ему возразить. В любой другой день он бы поддразнил его, сказав «Ёнджун-хён, если ты хотел пригласить меня на свидание, тебе стоило просто попросить», и Ёнджун ответил бы ему «О чём ты, разве не ты влюблен в меня без памяти?», и все осталось бы на уровне этого безобидного шуточного дружеского флирта. Но сегодня не другой день.       Ёнджуну не нравится то, как сегодня обнажает и проливает свет на все то, что он привык хранить глубоко в своем сердце. Он не хочет давать себе надежду на то, что Кай увидит его заботу и внезапно почувствует что-то в ответ, не хочет быть заменой, не хочет пользоваться его уязвимостью, и если бы он сделал это, то сам бы себя возненавидел.       Но он соврал бы, если бы сказал, что ему не нравится то, как лёгкий румянец трогает щеки Хюнин Кая от его слов.       Они разговаривают, пока едят, смеются, болтая обо всякой ерунде, и все, кажется, совсем как обычно, но сложно не заметить то, как в воздухе повисает что-то большое и очевидное. И не он один — Ёнджун видит то, как Кай несколько раз открывает рот… и тут же обрывает себя. Наконец, Ёнджун не выдерживает.       — Хочешь что-то сказать?       — Да, но это будет странно, — Кай дуется, и у него на лице так и написано «спроси, спроси, спроси». Боже, Ёнджун научился читать его как открытую книгу.       — Ты хочешь сказать, более странно, чем-то, когда ты разбудил нас посреди ночи, потому что захотел узнать, почему курицы не кричат на рассвете? — уточняет Ёнджун, и Кай хихикает, пытаясь скрыть ладонью улыбку.       — Ну вам же тоже стало интересно, разве не так? — отвечает он, лучась довольством.       — О, ты в этом уверен?       — Да, а что, неправда?       — Не знаю, не знаю, — посмеивается Ёнджун и вспоминает то, с чего они вообще начали. — Ты ведь хотел что-то сказать, да? Обещаю не делать ситуацию странной.       Повисает молчание. Ёнджун осторожно переводит взгляд от коробки на Кая. Тот смотрит в стол, его пальцы нервно теребят крышку от бутылки с соком — игривое оживление словно ветром сдуло.       — Ёнджун-хён, я… недостаточно привлекательный?       И это отнюдь не то, чего он ожидал.       — С чего ты это взял?       Хюнин Кай поднимает глаза, и Ёнджуну становится ясно. Это до сих пор его терзает. Оно и понятно — глупо было думать, что всего лишь за несколько часов он забудет. После всех тех раз, когда Ёнджун хвалил его, и Кай отвечал «я знаю», больно осознавать, что он все же не знает.       — Ты очень милый, — на лицо Кая ложится тень, и Ёнджун обрывает себя. Нет. Не то. Этот раз отличается от всех тех, когда он хитростью выпрашивал комплименты.       Это сложно — он знает, что его слова повлияют на Кая, но не знает, что даст ему почувствовать себя лучше, что даст ему ту уверенность, которой он лишился. В конце концов, Ёнджун — тоже всего лишь человек. И все, что он может, это пообещать быть рядом и сказать ему правду, как бы это ни было страшно.       — Ты красивый, изнутри и снаружи, — честно отвечает он. — Ты заботливый, и старательный, и надёжный. У тебя невероятная улыбка, — но Кай словно пропускает все это мимо ушей. Он мотает головой.       — Тогда почему…       — Не всегда все оказывается взаимно. Даже у самых хороших людей. Невозможно заставить кого-то полюбить нас, — и он просто не может остановиться, как если бы одно из звеньев цепочки сердце-мозг-язык перестало работать. Может быть, оно и к лучшему, потому что Хюнин Кай заслуживает, чтобы он был с ним честен. Даже если это значит, что Ёнджун преподнесет свои чувства как на ладони.       — Я считаю, что человеку, который будет с тобой, очень повезет, — говорит он и ловит короткий каев смешок. — Что?       — Забавно. Я подумал то же самое. Но о тебе.       И что это должно было значить? Ёнджун смотрит на Хюнин Кая, но тот внезапно оказывается необычайно увлечен своим мороженым.       — Тогда мы можем сказать, что оба этих человека — большие везунчики, — заключает он.       В ответ Кай только недоверчиво хмыкает.

***

      Они решают ещё немного побродить по городу: заглядывают в магазин с винилами, чтобы дать Ёнджуну повздыхать над новым альбомом H.E.R., а Каю — побродить между полок с поп-музыкой, обсуждают, что купить Бомгю на день рождения, глазеют на украшенные красными и розовыми сердцами витрины, а потом, спохватившись, наконец, о времени, едут домой.       Автобус, на который они садятся, светлый и новенький, с начищенным стеклом окон и удобными мягкими сиденьями. Только заплатив за проезд и усевшись на одно из мест сзади, Ёнджун понимает, как сильно устал. Его ноги гудят, а в голове пусто и хорошо. Они с Каем вытаскивают эйрподсы с самого дна сумки и делят их, включая плейлист, который создавали все впятером. Тот давно не обновлялся, но сейчас это, возможно, и к лучшему — когда есть что-то знакомое, словно полузабытая привычка, рутина, в которую так приятно упасть после долгого перерыва.       Музыка в наушниках тихая и успокаивающая, автобус едет гладко, и в нём тепло и не шумно — других пассажиров почти нет. Неудивительно, что глаза Кая постепенно начинают закрываться, а голова клонится вбок. «Набегался за весь день» — с улыбкой думает Ёнджун и заботливо укладывает его щекой на свое плечо.       Его расслабленное во сне лицо кажется совсем ещё детским. Словно буквально вчера он едва доставал Ёнджуну до груди, словно они по-прежнему были мелкими, радостно возившимися в осенней листве, и взрослая жизнь казалась им такой притягательной и недоступной. Когда им было по девять-десять лет, для них не существовало полутонов и проблем, а ссоры и обиды решались коротким и искренним «прости».       Каю идёт беззаботность, идёт отсутствие грусти, улыбка, немного ребяческая, светлая, радостная. Ёнджун бы многое отдал за то, чтобы он не знал горя. Он не сдерживается и прижимается губами к чужой макушке. Прикрывает глаза. Волосы младшего мягкие, густые и пахнут едва-едва уловимо шампунем. Соблазн так остаться велик, больше, чем любая мысль о том, как это может быть истолковано (правильно), поэтому Ёнджун просто позволяет себе.       Просто сидеть вот так — уже хорошо. Присутствие Хюнин Кая рядом — целительная вещь. Еще в детстве, когда Ёнджун разбивал себе коленки едва ли не каждый день, тот был первым, кто брал его за руку, и боль отступала, и расстройство растворялось, как сахар в чае. Когда у кого-либо из них было плохое настроение, или неудачи, дома или в школе, у Кая всегда находилось лекарство — он лез к ним обниматься, устраивая свои ладони прямо на животе, и отказывался уходить, пока они не начинали улыбаться. Там, где Ёнджун бы пошел бесхитростно напролом, Хюнин Кай действовал осторожностью, умом и мягкой силой. Ёнджун припоминает и то, что в начале знакомства на полном серьёзе считал, что тот скрывает от них свою супер-способность. Он тогда ходил за ним по пятам и каждый раз, когда ему казалось, что Кай сказал что-то не так, замявшись или не с той интонацией, он подозрительно прищуривался и переспрашивал того «Правда?». И Хюнин Кай отвечал ему «Правда».       Может, он влюбился в него уже тогда. Может, этому и правда суждено было рано или поздно случиться.       — Ёнджун-хён?       Они смотрят друг другу в глаза, пока здания, деревья, машины мелькают за окном автобуса. Наблюдая, как сонное недоумение на лице Кая медленно сменяется пониманием, Ёнджун осознаёт. Он сказал это вслух.       И все же, он не чувствует паники, ему не кажется, будто его загнали в угол или поймали с поличным. В прозрачном теплом пузыре только для них двоих нет ни страха, ни обид, ни горестей. Он знает Кая. Кай знает его. Все будет в порядке. Так ведь?       — Ёнджун-хён, я тебе нравлюсь? — в голосе Кая столько всего разом намешано: изумление, недоверие, сомнение, и это только то, что Ёнджун успевает различить. Плохо ли это? Хорошо ли?       — Да. Прости.       — За что?       — Потому что сейчас неправильное время и место, чтобы говорить тебе об этом, — и пусть спонтанно, без подготовки и особой романтики, но все идет нормально, верно? Ровно до тех пор, пока Кай не отстраняется — едва заметно, но все же — и не переспрашивает, качая головой:       — Нет, я… Почему я тебе нравлюсь?       Этот короткий вопрос — словно подножка, за которую Ёнджун зацепляется, которая выкидывает его из состояния спокойствия. Он настолько странный, что выбивает его из колеи, оставляя с полнейшим непониманием того, как на него реагировать.       — Потому что ты — это ты, — отвечает Ёнджун растерянно. — Разве этого недостаточно?       Он смотрит за тем, как изменяется лицо Кая, точно вода в быстротечной реке, не в состоянии отыскать на нем ни твердого «нет», ни уверенного «да», и это мучительно. Он думал, что сможет спокойно принять любой ответ, но оказался готов ко всему, кроме того, что на самом деле произошло.       — Мы ведь все ещё друзья, да? — внезапно с тревогой спрашивает Кай.       — Почему бы мы перестали ими быть? — отвечает вопросом на вопрос Ёнджун и наблюдает, как маленькие морщинки, собравшиеся на лбу младшего, никуда не уходят.       — Если ты скажешь нет, — поясняет он, — я пойму, и постараюсь, чтобы ничего между нами не изменилось. Если же да, — Ёнджун ощущает внезапно подкатившее смущение, — мы с этим тоже что-нибудь сделаем.       Это правильно, и ему следовало это сказать, но ощущение такое, будто все его слова теряются где-то посреди пути, вязнут в воздухе и не доходят. Сообщение не доставлено, ошибка сети. Ёнджун ждёт… чего-то, наверное, но получает в ответ лишь чужой недоверчивый взгляд. Хюнин Кай словно оборачивает себя в раковину, закрываясь и захлопываясь, и те небольшие сантиметры между ними превращаются в огромное пустое пространство, которое ни обойти, ни измерить. И в нем холодно, очень холодно.       — Я… я не знаю, — Кай улыбается, но эта потерянная улыбка неискренняя. И не она одна — все в его движениях становится скованным, неживым и неестественным.       Остаток пути они проезжают молча, и эта одна остановка тянется как вечность. Если бы Ёнджун обернул это в шутку, исправило бы это хоть что-то? Или сделало бы только хуже? Он снова чувствует, будто упускает нечто большое и важное, что помогло бы ему понять, что происходит, будто он бродит в потёмках. Но где искать эту правду?       Они доходят до корпуса общежития, минуют вахту, поднимаются до своей комнаты, заходят внутрь, и все это — не проронив ни слова. Кажется, будто они были здесь миллион лет назад, а на деле — только утром. По ощущениям оно было давно-давно. Сев на кровать, Ёнджун наблюдает за тем, как Кай суетится, наспех и не глядя кидая в сумку какие-то тетрадки, ручки, все, что попадется под руку. Он перекидывает ее через плечо и застывает в дверном проёме, колеблясь.       — Мне надо идти, — неловко и нервно улыбается он. — Но… я подумаю над тем, что ты сказал.       Он выглядит так, будто хочет ещё что-то добавить, но в итоге не говорит ничего, и это вселяет в Ёнджуна неясную тревогу, потому что что-то в корне неправильное есть в том, как Кай видит себя, в том, как относится к себе. С поражающей ясностью Ёнджун вдруг понимает, что, скорее всего, всему, что он сегодня сказал, Хюнин Кай не поверил.

***

      В целом, жизнь продолжается. Медленно и неотвратимо наступает весна, и тонкое покрывало снега сползает с земли, обнажая наливающуюся новым цветом траву. Пары и тренировки, словно талая вода, мгновенно заполняют то свободное время, которое было у Ёнджуна, и, несмотря на то, что в конце дня он падает лицом в подушку без каких-либо сил, он этому благодарен. Занятость держит его в рабочем состоянии, опустошает сны, не даёт слишком сильно зацикливаться на бесконечном обдумывании вариантов развития событий будущего — с Каем или без. Он думает о том, чего хочет от этих отношений он, и чего может хотеть Кай, и смогут ли они это друг другу дать. Смогут ли они продолжать дружить, если Хюнин Кай ему откажет? И, самое главное, что произошло тогда, в день святого Валентина, когда Ёнджун признался? Последний вопрос ест его живьём, не давая покоя когда он занимается, танцует, ест, делает что угодно. Ему кажется, будто все улики, все зацепки давно уже были собраны, он просто не видит полной картины. Или вариант хуже — не хочет видеть.       Есть и свои плюсы. Жить без тяжести тайны на сердце оказывается куда проще, куда легче и свободнее, только вот Ёнджуну неуютно от мысли, что груз этот, скорее всего, перелёг на плечи младшего. Но тут он ничего поделать не может.       Их отношения не особенно меняются, и они ведут себя так, будто ничего и не произошло. Они по-прежнему живут в одной комнате, Ёнджун всё так же находит игрушечных зверей во всех неподходящих местах и перед выходом завязывает Каю шарф модным узлом. Кай все так же яро защищает право своих плюшевых друзей на расселение по всей комнате и порой просит Ёнджуна послужить референсом для рисунков. Все кажется тем же самым, но на деле — немного другое. Как будто поверх законченного участка картины нанесли новые мазки, будто тепло осталось прежним, но источник его изменился, и каждый раз от этой теплоты сердце сладко замирает в высшей точке кульбита.       Но и приземлению тоже приходит черёд.       Как-то раз на перерыве Ёнджун забегает в столовую, чтобы успеть коротко перекусить перед тренировкой, и застывает столбом, краем глаза увидев знакомую макушку за столиком Юнхо. Его сердце падает куда-то под ноги, пока он пытается убедить себя, что в этом нет ничего такого, что все нормально. Ёнджун не знает, как будет выглядеть, если посмотрит в зеркало, и не хочет знать. Тэхён всегда говорил, что его мысли транслируются бегущей строкой у него на лбу.       Словно ощутив что-то, Хюнин Кай смотрит назад и перехватывает его взгляд. Его лицо принимает пустое выражение. Кай отворачивается, и Юнхо что-то говорит ему. Он смеётся. И несмотря на то, что Ёнджун осознает, что Кай ничего ему не должен, что не обязан отвечать взаимностью, это все равно бьёт его глубоко под дых.       Позже вечером, когда он возвращается в их комнату, Кая там нет. Пытаясь не думать о тех местах, где он есть, Ёнджун ложится на кровать, не включая свет, и смотрит в тёмный потолок. Он гадает, стоит ли ему продолжать. Окажется ли он способен дружить с Каем, если тот решит, что чувства Ёнджуна ему не нужны? Если он найдет счастье с другим человеком?       Ёнджун чувствует себя уязвимым, словно свежая рана, открытая так беспечно и по-глупому, словно снова и снова он по собственной воле подставляется под удар.       В эту ночь он звонит маме, понимая, как давно не набирал ее номер, как соскучился по тихому шелесту ее голоса в телефонной трубке. На одном дыхании Ёнджун рассказывает ей всё, куда больше, чем изначально планировал, свои мысли, и сомнения, и страхи. И только под конец он осознает, что это томилось в нём куда дольше, чем он мог бы выдержать.       — Что ты думаешь? — спрашивает он в итоге и, сам того не замечая, задерживает дыхание.       Она молчит немного, видимо, пытаясь осмыслить весь огромный ворох событий, который он на нее вывалил, и тяжело вздыхает.       — Ёнджуни, наверное, я и не буду большой помощью, — мягко начинает она, — уже прошло столько времени с тех пор, когда я видела вас в последний раз, но я уверена, что ты ему дорог. Может быть, не так, как ты этого хочешь, но он не хочет тебя терять, ты ведь знаешь его.       Знаю, думает Ёнджун, а знаю ли? И если нет, то готов ли начать узнавать заново?       — Я… я понимаю. Я тоже не хочу.       — Спроси себя — кто он тебе? Из того, что ты рассказал… Я, конечно, не доктор, но мне кажется… ему тоже очень тяжело. Мне кажется, у него есть проблема.       Ёнджун закрывает глаза. Проблема. Отчужденность и то, как Кай старался скрыть свои переживания смехом, и те вопросы, которые он задавал раз за разом, пока Ёнджун затруднялся сложить два и два. Проблема. Наверное, ему действительно нужен был кто-то, кто указал бы на то, что находилось у него под носом.       — Я знаю, что ты у меня добрый и бескорыстный мальчик, но готов ли ты помочь ему и в итоге остаться друзьями?       И это — вопрос, от которого он бегал упорно и долго — больше полугода, вопрос серьёзный. На него надо ответить сейчас.       Ёнджун думает. А потом думает ещё. Он не новичок в отношениях, он встречался с девушкой в старшей школе, а потом ещё с одной — на первом году университета, и с обеими остался в тёплых отношениях. Но эта ситуация другая. Если он и Йеджи изначально влюбились друг в друга, по-подростковому ярко, быстро и безбашенно, и только потом из их отношений выросла крепкая дружба, то здесь ему и Каю есть, что терять. То, что строилось годами, пусть и истончилось сейчас.       С неожиданной ясностью Ёнджун понимает, что и забыл почти, как хорошо было дружить с Хюнин Каем. Слышать его смех каждый день, оставаться с ночевкой, чтобы допоздна рисовать и играть в подземелья и драконов, гонять на велосипедах от школы до дома, а потом — до старого городского кинотеатра или ларька с жевательными конфетами. И даже когда они стали старше, у них все ещё сохранялся тот удивительный симбиоз, при котором они могли с лёгкостью угадывать желания друг друга и быть на одной волне, особенной, для них двоих.       И если ему надо будет пожертвовать чем-то ради того, чтобы вернуть их взаимопонимание, их связь, то Ёнджун сделает это без колебаний. Так было и будет всегда.       Лёжа и слушая свое бьющееся сердце, он приходит к пониманию — по-другому никак. Потому что он любит Хюнин Кая. Как друга. Как брата. Больше. И даже если это большее, сильное никогда не найдет своего ответа, он сделает все, чтобы это не повлияло на их отношения. Он нужен Каю — иначе тот не задавал бы этих вопросов, не подавал бы сигналов бедствия. Не просил бы о помощи.       — Да, — отвечает он. — Да.       — Я горжусь тобой, — голос матери на том конце трубки вздрагивает. — Просто дай ему немного времени и не позволяй глазам обманывать себя. Пускай он сам все объяснит.       Когда еще час спустя Ёнджун, наконец, вешает трубку, он впервые за долгое время ощущает спокойствие. К тому моменту, когда он получает знак, он сам не уверен, кому нужно было время, чтобы разобраться в себе — Каю или ему. Ёнджун читает сообщение с датой и номером аудитории, где они встретятся, и чувствует, что, наконец-то, готов к тому, что бы эта встреча ни принесла.       Он хочет помочь Каю всем, чем может. Он просто надеется, что у него получится.

***

      — Я попытался поговорить с ним сегодня, — Бомгю кусает губы. — Но ты его знаешь, он ничего не скажет, если сам того не желает.       Они сидят в маке, давясь невкусной картошкой и упражнениями по английскому. Бомгю не так давно пошел на дополнительные курсы, чтобы суметь ориентироваться, когда будет приезжать в Америку, Ёнджун же — за компанию.       Это все ещё не ощущается как реальность — то, что теперь несколько раз в год Бомгю будет летать в Америку, чтобы пожить со своими родителями и сдать там экзамены. Большая часть прожитого года кажется долгим тяжёлым сном, Ёнджун не может припомнить, чем он вообще занимался с осени позапрошлого года. Бомгю словно читает его мысли, потому что следующие его слова, словно пуля, попадают прямо в точку, в их маленькое негласное табу не заговаривать о том, что произошло. Попадают и разбивают его вдребезги.       — Все тогда свалилось на нас разом, и я продолжаю думать об этом по сей день. Что вместо того, чтобы сплотить нас, трудности наоборот… словно выдернули одного за другим.       Память об осени, когда Хюнин Кай, Бомгю и Тэхён только-только поступили в университеты — одна из самых болезненных, что у Ёнджуна есть, потому что это было одним из первых напоминаний о том, что мир не так весел и прост, как это казалось в детстве. Он кивает.       — Сначала новости о том, что ты улетаешь, потом Тэхён просто взял… и упал посреди коридора, — перед глазами мгновенно встаёт эта картина, чувство полнейшей беспомощности, незнание, что делать и как поступить, и Ёнджун прогоняет ее усилием воли. — Мы все тогда волновались за вас. Сейчас, когда все в порядке, это словно один долгий кошмар.       — Да. Или… — Бомгю замолкает, словно проверяя его, словно давая ему выбор — хочет ли Ёнджун слышать или решит, что невысказанному лучше так и остаться в черновиках. Это не похоже на Бомгю — он всегда говорит правду, какой бы неприятной она ни была. Он напуган? Что-то не так? Но Ёнджун и сам чувствует, что всё неправильно в этой ситуации — в том, что Хюнин Кай больше не с ними.       И если это не повод для них всех встать наконец лицом к лицу с правдой, то он не знает, что ещё в мире сможет их заставить. Пора бы уже. Давно пора.       — Или? — делает он свой выбор.       — Год назад — тогда мы все замкнулись в собственных проблемах, — Бомгю поджимает губы. — Я не говорю, что мы совсем друг другу не помогали, но… мы словно разбились на группки. Словно перестали быть одним целым.       — Мне кажется, мы все это чувствовали, — Ёнджун кивает, — но боялись сказать вслух.       — Особенно остро я ощутил это тогда, когда пришёл мой день рождения… а мы даже не смогли собраться вместе.       — Мне жаль, — тихо отвечает Ёнджун.       — Не стоит, — Бомгю качает головой, — я понимаю то, как нам всем было нелегко тогда. Тэхён был в больнице, вы с Субином не в городе, а я ещё не знал, полечу ли я к родителям или останусь здесь. Это было плохое время, я рад, что мы прошли через него. Но я хотел сказать не об этом. И об этом тоже, конечно, но…       — А о чём?       — В тот день после того, как вы все меня поздравили, мне позвонил Кай. Он был весёлым и энергичным, все как обычно, но в какой-то момент я ощутил, что он… далеко.       Бомгю откладывает свою тетрадь в сторону и берется за стакан, соломинкой помешивая его содержимое. Он выглядит уязвимым, как лишь однажды раньше, как в тот день, когда они узнали диагноз — сахарный диабет, когда они сидели все вместе, оглушенные, непонимающие, что происходит, пока Тэхён, словно самый взрослый, пытался их успокоить. Субин плакал в ту ночь, как и сам Ёнджун — от боли и несправедливости, от того, что их друг должен был проходить через все это, от того, что он оставался сильным, несмотря ни на что. Ёнджун замечает в глазах Бомгю знакомое выражение и понимает — он плакал тоже.       — И тогда мне в голову пришла мысль, что, наверное, я слишком полагался на тот факт, что мы дружим с самого детства, что принимал эту дружбу как должное. Что не работал над ней, — Бомгю беззащитно улыбается. — И я попытался сказать ему, сделать что-то, хоть что-нибудь, чтбы сократить это расстояние, но он не послушал. Сказал, что все в порядке, рассмеялся… и повесил трубку.       Хюнин Кай был младшим в их компании и пришел в нее последним — самое хрупкое звено, самое уязвимое. Неудивительно, что постоянные удары по нему разорвали эту цепочку, так, что звон, с которым она разбилась, до сих пор отдавался эхом в их ушах. Шепот, и секреты, и уверенность в том, что все и так наладится, — вот, что привело их туда, где они сейчас. И в этом только их вина. Ёнджуна тоже — поняв природу своих чувств и осознав, что он на полной скорости несётся к разбитому сердцу, он отстранился. Испугался, закрылся, потому что знал, стоит Каю хоть раз ему улыбнуться, он расскажет все как на духу. И был прав, только эта правота не принесла ничего хорошего.       И, наверное, есть причина тому, почему Бомгю ему все это сейчас рассказывает, как и Тэхён тогда, на Новый год, как и Субин. Потому что, если они не сделают ничего сейчас, то этого не произойдет никогда.       — Он позвал меня поговорить, — говорит Ёнджун, прикусив губу. Может быть, этому следовало остаться между ними двоими, но теперь речь идет о чем-то большем, нежели его чувства, если вообще о нем.       — О чем?       — Я признался, и он попросил время подумать.       — Все же признался? — Бомгю приподнимает брови и тут же усмехается. — Давно было пора.       Он и на половину не выглядит так, будто услышал об этом впервые, со своей я-узнал-об-этом-ещё-до-тебя улыбочкой, однако Ёнджун решает пропустить выяснение того, кто всё-таки проболтался. Есть вопросы куда важнее.       — Ты действительно так думаешь?       — Ты ведь не настаивал и не гнул свою линию? — Бомгю пожимает плечами. — В любом случае, что сделано, то сделано. Мне кажется, он нуждался в том, чтобы услышать, что его любят. Не знаю, хорошо это или плохо, но без внимания он чахнет.       — Я не думаю, что он мне поверил, — делится Ёнджун, но Бомгю мотает головой.       — Не поверил сейчас — поверит однажды.       — Откуда ты знаешь?       — Мы говорили с Субином на эту тему. Он очень переживает за Кая, они ведь как братья, — он на секунду задумывается и тут же со смешком поправляет себя. — Нет, я бы даже сказал, он ему как мамочка.       — И что он думает об этом?       — Что изо всех людей, он доверяет тебе больше, чем кому-либо. И я его в этом поддерживаю, потому что я знаю тебя.       В ответ на его недоумение Бомгю улыбается. Глаза его остаются серьёзными.       — Если ты любишь кого-то, то ты не успокоишься, пока человек этого не поймет, — объясняет он. — Не волнуйся. Просто скажи ему о том, что ты чувствуешь. Где вы встречаетесь?       Ёнджун называет номер кабинета, и Бомгю кивает.       — Если что-то пойдет не так… Или даже если все будет нормально. В любом случае. Мы встретим вас и поговорим все вместе. Нам давно стоило это сделать.

***

      Когда Ёнджун заглядывает в аудиторию, в ней оказывается пусто и сумрачно. Последние рыжие лучи заката отражаются от начищенных поверхностей парт, освещают циферблат часов над доской. Половина пятого.       Он прикрывает за собой дверь и садится на парту лицом к окну. Закат красиво золотит крыши домов, небо теплое и оранжевое, словно через фильтр пропущенное, но все, о чем он оказывается в состоянии думать, — это предстоящий разговор. На кону стоит многое, и многое зависит от того, сможет ли он подобрать правильные слова. Будет ли Кай вообще его слушать — тот еще вопрос. Волнение закручивается в животе тяжелым двойным узлом. Ёнджун чуть вздрагивает, когда дверь отъезжает в сторону.       — Ёнджун-хён! — лицо Кая в проеме удивленное и тоже немного взволнованное. — Хорошо, что ты пришёл.       — Я когда-нибудь не приходил, когда ты меня звал? — хмыкает Ёнджун и ерошит волосы Кая в знак приветствия. Тот поджимает губы, и щеки его слегка розовеют.       Возможность говорить напрямую — ещё один подарок, пришедший вместе с честностью. Бомгю был прав. Ёнджун не умеет не показывать свою привязанность — нет такой преграды, которая остановила бы тот огромный поток любви, которым он готов поливать Хюнин Кая. А если и есть, то долго продержаться ей не суждено. Оглядываясь назад, он понимает, что буквально балансировал на готовой взорваться и прорвать хлипкую плотину бомбе. Так что он благодарен этой новой открытой тропе, на которой ему не приходится по несколько раз взвешивать, не слишком ли долго ютится его взгляд в ямке каевых ключиц. Конечно, Ёнджун не рассказывает ему о том, что он хочет сцеловать смех с его губ, и проследить его родинки пальцами, и согреться в его тепле так, как кошки подставляют живот — самое уязвимое — весеннему солнцу. Всему есть предел. И предел этот лежит там, где заканчиваются границы Хюнин Кая. Даже при том, что они друг другу не чужие люди, всегда есть черта, которую не стоит переходить, разница только в том, насколько близко она лежит к сердцу. Ёнджун не хочет, чтобы Каю было некомфортно.       Он просто хочет, чтобы Кай был счастлив и чтобы его самого не слишком ранило в процессе.       — Ты… догадываешься, о чем я хочу поговорить, да? — спрашивает Кай, присаживаясь напротив.       — У меня есть идеи, — неопределённо отвечает Ёнджун, пытаясь скрыть нарастающее волнение. Такое чувство, будто в накрывшем комнату звенящем напряжении что угодно может пойти не так.       — Ага! — Кай испускает нервный смешок. — Это хорошо.       Повисает тишина, и Ёнджун использует эту короткую паузу, чтобы посмотреть на младшего нормально. С того момента в столовой они нечасто виделись, даже живя в одной комнате. Объяснением этому стала подготовка к конкурсу в художественном кружке, или так сказал Хюка. Ёнджун не стал настаивать и выяснять, правда это или нет — он хотел дать ему пространство, в котором тот мог бы чувствовать себя безопасно и спокойно. Даже если это пространство было вдали от него самого.       За прошедшее время Хюнин Кай схуднул, и от этого резче обозначились черты его лица, исчезла приятная мягкость щек и глаза стали ещё пронзительнее. У него красивые глаза — умные, внимательные и чуть озорные, с густыми ресницами и звездным обрамлением из маленьких точек родинок. И в целом, он — красивый человек, даже если смотреть на него не через призму близкого знакомства. Когда он начал сомневаться в себе? Было это до того, как он с семьей переехал к ним в город или после? Если после, то почему? Все эти вещи он может не узнать никогда.       Кай смущенно откашливается.       — Я думал, ты начнёшь, — сконфуженно признается он, опуская взгляд на свои сцепленные пальцы. Ёнджун коротко качает головой.       — Я не смогу ничего начать, если ты не дашь мне направление. Спроси меня, — предлагает он, — и я постараюсь ответить.       — Хорошо, я… Да. Тогда… Когда все это началось? — Кай делает в воздухе непонятный жест рукой.       — Что «это»?       — Твои чувства ко мне, — говорит Кай с такой гримасой, будто выпил залпом стакан кокосового молока.       По нему видно, как сильно он старается, чтобы все не стало слишком неловким, а значит, разговор не будет односторонним. Ёнджун чуть расслабляется. Все нормально. Эти чувства для него не неизведанная территория — ему есть, что сказать.       — Я не знаю точно, когда, — говорит он, — но я помню момент, в который понял, что ты мне нравишься.       — Когда это было?       — Помнишь, у меня была пневмония? В начале лета?       Кай осторожно кивает, и Ёнджун чуть улыбается воспоминаниям.       — Субин тогда выгонял тебя из нашей комнаты всеми силами, боялся, что ты тоже подцепишь заразу. Но ты все равно находил способ пробраться внутрь. Каждый раз твои поводы становились все нелепее, — он усмехается. — Это было так мило.       Кай издает странный сдавленный звук.       — Я думал, что ты спал, — бормочет он, и Ёнджун не может удержаться от порыва подразнить его.       — Пусть у меня не было сил даже глаза открыть, я все-все слышал. Но ты прав, я часто спал. Один раз, когда я проснулся, то увидел у себя на одеяле Моланга.       — Ах, это… — смущается Кай, и Ёнджун с улыбкой продолжает.       — Ты сидел на своей кровати и что-то рисовал — так я понял, что его ты принес. И на тебе ещё была эта твоя единорожья кигуруми, и я подумал, что если я все же умру, то пусть ты будешь последним, что я увижу.       — Ужасно, — Кай слегка морщит нос.       — Ну уж как есть. А потом… — Ёнджун прикусывает язык, чтобы не сказать лишнего. Только вот уже поздно.       — Что потом? — единственный хороший момент в том, что Кай цепляется за эту оговорку — то, что, похоже, он слушает внимательно.       — Ты уверен, что хочешь знать?       — Случилось что-то плохое? — тот возвращает вопрос.       — В двух словах, это было жалко и я заревновал, — Ёнджун морщится. — Не самый лучший момент.       Кай чуть колеблется, но продолжает упрямо:       — Расскажи.       Ёнджун задумывается ненадолго, взвешивая все за и против, но они такие расплывчатые, неоднозначные и серые, что решить что-то твердо кажется почти непосильным. Он не хочет, чтобы Кай чувствовал себя виноватым, но он будет. Этого не избежать, в какую бы красивую упаковку он ни обернул свои слова. И все же, Кай ждёт от него честности: если он хочет оправдать это ожидание, завоевать его доверие вновь, то…       — Я тогда смотрел на тебя очень долго, — наконец произносит он, — а ты просто был рядом, и от одного этого было хорошо. А потом тебе позвонил Юнхо, и позвал куда-то. Ты так обрадовался, а я подумал «ах, я так не хочу, чтобы он уходил». И где-то в этот момент я понял, — завершает он, и результат вполне ожидаем. Хюнин Кай ощутимо мрачнеет.       — Извини.       — Тебе не за что извиняться, — Ёнджун решительно мотает головой. — Ты не знал. А даже если бы и знал, что бы поменялось?       — Об этом ещё кто-то в курсе?       — Да, — он кивает. — Бомгю, Тэхён, Субин.       — Ты сам им сказал?       — Технически, — Ёнджун усмехается. — На Новый год они буквально приставили мне нож к горлу и заставили признаться. Бомгю догадался сам.       Тот Новый год они втроём провели в общежитии, медленно цедя одну бутылку шампанского, играя в карты и глупые настольные игры. Субин сначала жаловался на то, что хотел провести ночь за курсовой, но потом повеселел — его щеки раскраснелись от выпитого, а громкий смех зазвучал на весь коридор. На Тэхёна они натянули шапку Санты, которая в сочетании с его невозмутимым лицом смотрелась особенно комично. Спустившись в холл к телевизору, они отсчитали последние минуты до наступления нового дня, обнялись и поздравили друг друга, а потом по видеосвязи из штатов позвонил Бомгю, с которым они проболтали еще три часа, а потом Тэхён начал гадать им на будущее — и так до утра. Ёнджун и сам уже не помнил половины из того, что было, во многом, благодаря шампанскому, но он точно знал, что была тема, на которую никто из них не осмеливался заговорить. На тот Новый год Хюнин Кай решил, что хочет праздновать с Юнхо и его компанией.       Кай, видимо, тоже об этом вспоминает, потому что уголки его рта опускаются.       — Прости, что я не пришел.       — Все в порядке, — Ёнджун качает головой. — Бомгю тоже не было, и что? Мы все ещё друзья. Не произошло ничего непоправимого.       И это та точка, на которой разговор начинает меняться, превращаясь в последовательность из вопроса, ответа, извинения Кая и заверения его Ёнджуном в том, что извиняться ему не за что. Он зацикливается и закольцовывается, туго, рискуя стать удавкой на шее. Они оба это чувствуют.       Закат снаружи полностью скрывается за горизонтом, позволяя комнате утонуть в серых тенях. Единственное, что Ёнджун может видеть — это лицо Кая, белое от тусклого света люминесцентных ламп из коридора. Ему становится тревожно.       — Хюнини? Тебе не нужно просить прощения. Ты не сделал ничего плохого.       Кай медленно мотает головой. Когда он начинает говорить, его голос сухой и дрожащий.       — Но я сделал. Я бросил вас, я заставил тебя ждать, я общался с Юнхо, понимая, что тебе будет больно. Я знаю, что это правда, — Кай поднимает взгляд, и тон его становится обвиняющим. — И ты тоже. Тогда почему ты пытаешься убедить меня, что это не так?       — Потому что это не так, — отвечает Ёнджун и прежде чем Кай успевает возразить, он просит его: — Послушай меня. Пожалуйста?       Кай медленно выдыхает через нос. Кивает. Он будет слушать. И это нелегко, и это стыдно — признавать свои ошибки перед человеком, которому ты хочешь показывать все только лучшее. Но ему нужно перешагнуть и через эту боль, и через стыд, чтобы суметь заслужить право на будущее.       — В том, что мы все не общается как раньше, виноват не ты один. Мы все сыграли свою роль, — правда обжигает Ёнджуну язык, но он продолжает говорить. — Мы слишком сосредоточились на своих проблемах, чтобы заметить, что отдаляемся друг от друга, а потом… потом были слишком уверены в том, что эта связь нерушима, чтобы возместить весь урон. И нам жаль. Правда, так жаль.       — Тогда почему я не с вами? Почему вы вместе, а я… нет?       — Прости. Тебе нужно больше внимания, заботы, чем нам. Но это не значит, что ты… Это нормально.       — За что ты извиняешься? Это мне надо делать — за то, что я такой, — выплевывает Кай с глубоко засевшей неприязнью, и это больно — видеть его таким, больнее только понимать, что он не осознает этого сам. Что так не должно быть.       — Какой? — Ёнджун не получает ответа. — Если ты не веришь мне, ты можешь спросить Субина. Или Бомгю. Или Тэхёна. Мы все думаем так. Мы все хотим, чтобы ты вернулся.       — Правда? — спрашивает Кай растерянно, и это отдается коротким уколом прямо у Ёнджуна в сердце.       — Правда.       И на секунду ему кажется, что лицо напротив проясняется, что он достиг своего, и дальше будет проще, но в следующее мгновение это ощущение идет прахом. Кай трясет головой.       — И даже если так, — говорит он, — даже если ты прав, я все ещё ранил тебя. Ты признался, а я- А я…       — Все, что я сказал о тебе и Юнхо, я готов повторить и сейчас. Ты не должен отвечать мне взаимностью, если ты ничего не чувствуешь, и ни ты, ни я не виноваты в этом. И-       — Ёнджун-хён, — прерывает его Кай.       — Да?       — Скажи мне, только честно, почему? Что во мне такого, что ты… Потому что я смотрю и ничего не вижу, — Кай поднимает глаза, и Ёнджун наблюдает за тем, как медленно рушится его фасад, обнажая скрытое — страхи, старые обиды, неуверенность. Все, что проглядывало вакуумной чернотой через трещины, пряталось в недосказанных словах и прерванных жестах — все сейчас перед ним, как на ладони.       Он думает о том, что не хотел, чтобы все так случилось, что они должны были заметить, как Кай отдаляется, раньше, чем он начал пропадать из их жизни и физически. Но не заметили. Не остановили.       Он просит, пожалуйста, если и есть над нами кто-нибудь, дай нам шанс. Хотя бы один. Лишь бы только не было поздно.       — Мне жаль, что ты так считаешь, — Ёнджун глубоко вздыхает и тянется внутрь себя, ко всем тем вещам, которые он думал, но никогда не находил подходящего момента сказать вслух. — Я люблю то, как ты тянешься к людям и создаешь рядом с собой место, в котором комфортно и хорошо, — начинает он. — Тебе интересно все, что тебя окружает. У тебя доброе сердце, потому что ты заботишься о людях, и не держишь на них зла. Я могу перечислять ещё долго, но разве будет в этом смысл, если ты мне не веришь?       — Я верю, — говорит Кай с нажимом, упрямо, но Ёнджун качает головой.       — Ты не веришь, что заслуживаешь хороших вещей, что заслуживаешь любви. Поэтому… — его дыхание перехватывает перед тем, как он выкладывает свою самую большую, дерзкую и страшную догадку, — иногда мне кажется, что ты специально влюбляешься в тех, кто точно тебе не ответит взаимностью.       Повисает оглушающее молчание.       В первые мгновения Ёнджуну кажется, что Хюнин Кай сейчас развернётся и вылетит прочь из класса, из кампуса, из его жизни. Но тот остаётся на месте, и выражение его лица постепенно меняется — от изумления, запала и искорки гнева к недоумению и поиску. К страху. «Нет», произнесенное одними губами, повисает в воздухе.       Взгляд Кая направлен сквозь Ёнджуна, сквозь парты и стены. Скорее всего, в себя. Они сидят так долго, пока за окном не темнеет совсем, пока внизу не зажигаются фонари. Ёнджун не нарушает тишину, не встает, чтобы включить лампы в кабинете — ему кажется, будто любое движение, любой шорох сейчас могут обратиться в катастрофу. Время словно растягивается и исчезает, как понятие, и кажется, что они сидят в ночном классе бесконечно, что во всем мире они остались одни — наедине с тем болезненным осознанием, которое медленно накрывает Кая с головой.       Ёнджун поворачивается, когда слышит отголосок своего имени.       — Знаешь, я попытался вернуться обратно к Юнхо в компанию, — шевелит Хюнин Кай губами едва слышно, но его голос медленно крепнет, — извинился перед ним. Он отличный друг, он понял. Но я к нему больше ничего не чувствую. А было ли что-то вообще? —  вдруг горько усмехается он. — Я протащил его через свое признание, через чувство вины, чтобы… Чтобы что?       — Нормально — пробовать и ошибаться, обещаю, не вся жизнь состоит из ошибок, — негромко говорит Ёнджун. Он тянется, чтобы дотронуться до плеча Кая, и тот не уходит от прикосновения.       — Знаешь, наверное, я сам себе не очень-то и нравлюсь, — пауза. — Вот так. В этом вся проблема. Вся ошибка, — и это почти как если бы он хотел сказать «я — ошибка», но в последний момент передумал.       Кай всегда был смышлёным — за несколько минут понял то, на что у Ёнджуна ушли годы. Если бы он догадался раньше, что бы изменилось? Была ли у них возможность остановить его на этом пути неприязни к самому себе или все началось еще до того, как они познакомились? Но все же, это бессмысленно сейчас — гадать о том, что могло бы быть и о том, чего не произошло. Важно настоящее, важно то, что они сделают сейчас. Как они собираются это исправить и есть ли способ вообще?       — Просто верь мне, — тихо предлагает Ёнджун. — А я буду верить в тебя. Для начала. Не надо торопиться. И может быть, тогда однажды ты сможешь поверить в себя тоже.       — Классный план, — Кай кратко усмехается. — С чего начнем?       И Ёнджун, в какой-то степени, наверное, не предполагал, что они дойдут до этого момента. В его воображении каждому шагу препятствовал неудачный исход, каждой его просьбе следовал отказ, поэтому ощутить то, что они стоят на пороге к новой фазе, новой ступеньке — ошеломляюще. С чего им стоит начать? Чего недоставало им раньше? Ёнджун размышляет об этом недолго. Он делает выбор.       — Давай будем честными друг с другом.       — Давай, — после небольшой заминки решается младший и тут же не упускает возможности немного сжульничать. — Чур, ты первый.       — Ладно, — Ёнджун пожимает плечами, не возражая. После всего того, что он успел рассказать Каю сегодня, у него, наверное, и не осталось секретов. — Что ты хочешь узнать?       — О чем ты сейчас думаешь? — вопрос не заставляет себя ждать.       О чём? Ёнджун смотрит на свои пальцы. Он чертовски сильно хочет есть. Он устал. Он никогда и не подозревал, что один долгий и откровенный разговор может напрочь выжечь его социальную батарейку. Он думает о том, что это того стоит. О многом. Но главное…       — Я думаю о том, что соскучился по тебе, — отвечает Ёнджун честно, — и по тому, как нам было весело, всем, впятером. О чем думаешь ты?       И Кай, видимо, не ожидал, что его же вопрос вернется к нему обратно. Он неловко облизывает губы и упирает взгляд в пол.       — Я думаю так же, — говорит он, после чего наступает долгая пауза. Ёнджун уже начинает подозревать, что это предел того, на что Кай сегодня способен, но нет.       — Я боялся, что все будет неловко, — начинает он, — но в итоге это совсем не так. Когда ты рядом, ты словно… словно заворачиваешь меня в теплое одеяло, и мне хорошо. Всегда так делал.       Кай неуверенно поднимает голову, и по нему так легко прочитать, что он не привык к такой откровенности, что ему сложно подобрать слова и страшно услышать на них ответ, без шуток, без бравады. Только вот ему нечего бояться.       — Ты тоже заворачиваешь меня в одеяло.       — Правда? — переспрашивает Кай недоверчиво.       — Правда, — твердо отвечает Ёнджун.       Некоторое время они молчат, и Ёнджун всем своим существом ощущает, что в этом молчании принимается решение. Оно заполняет всю комнату, большое и важное. В масштабах вселенной — едва ли рябь на воде, и если глядеть на грандиозную схему вещей, то оно вряд ли кого-то затронет — кроме них двоих. Но этого будет больше, чем достаточно.       — Я не хочу использовать тебя, — медленно начинает Кай, глядя Ёнджуну в глаза. — Не хочу заменять тобой то, чего мне не хватает. Я хочу измениться, — его голос вздрагивает. — К лучшему.       И это самое прекрасное и страшное чувство на свете, словно выйти на волю после тысячи лет подземной тюрьмы, к солнцу и воздуху, и понять, что все ещё только начинается, что был сделан только один шаг к настоящей свободе, а впереди их ещё сотни и тысячи. Из тела Ёнджуна словно вынимают все кости — он зажмуривается, и нечто горячее быстро сползает по его щеке.       — Мне так жаль, хён, — шепчет Кай, и Ёнджун делает шаг вперёд, обнимая его, широкими движениями гладя по спине, ощущая как дрожат руки от пережитого напряжения, от облегчения, от счастья.       — Все хорошо, все будет хорошо, хён понимает, — отвечает он, забывая то, что было сказано секунду назад, повторяясь, глотая буквы. Мысли в его голове путаются и сбиваются, и слова ломаются о подступающий к горлу ком, и весь он, все его существо — это отчаянное желание помочь, защитить, сберечь. Чтобы Кай научился любить себя, чтобы позволил себе быть счастливым.       Он чувствует прикосновение к ладони — краткое и неуверенное, тянется за ним вслепую. Берёт руку Кая в свою, и тот доверчиво позволяет ему переплести их пальцы. Это — первое обещание на будущее.       Его будет сложно выполнить, куда сложнее, чем он когда-либо осмеливался предполагать. Но они на этой дороге не одни — когда они выйдут из комнаты, их встретят друзья.       Он знает Кая. Кай знает его. У них все будет хорошо.